– Проводи её в гостевую залу. Скажи, что я сейчас спущусь.
«Как же её встретить? – размышлял граф, стягивая с себя домашний халат. – Снисходительно? Сразу показать своё превосходство и разницу в статусе? Или потешить её честолюбие, сказав, что для фрейлины императрицы его дом открыт даже в неурочное время»?
Сейчас в нём боролся знающий себе цену граф-аристократ, обладающий положением в высшем обществе, и прагматичный человек, понимающий важность полезных связей.
Елизавета в ожидании главы семейства стояла у окна и наблюдала за проезжавшими по улице экипажами, когда за её спиной послышались шаги. Обернувшись, она увидела приближавшегося к ней мужчину с почти неуловимой улыбкой на лице. Уверенный в себе, с чувством собственного достоинства, которое балансировало на грани между самодовольством и надменностью. Халата уже на нём уже не было. Одет он был в домашний сюртук, а под воротником белоснежной шёлковой рубашки виднелся шейный платок из тончайшего батиста.
«Да она бедна! – сразу подумал граф, окинув взглядом гостью. – Платье, в котором нельзя появиться во дворце, никаких украшений».
Для Елизаветы не осталось незамеченным, как изменилось выражение лица Головнина, когда он её увидел. Он не собирался себя с ней вести, как с равной, а это означало... У Елизаветы поначалу было желание решить это дело миром. Сказать, что Ирина её дочь и причин препятствовать браку на самом деле нет. Но увидев высокомерие в его глазах без следов почтения, она быстро приняла другое решение.
– Сударыня, должен признать, что вы застали меня врасплох своим неожиданным визитом. – слегка поклонился граф в знак приветствия. – Но, красивым женщинам позволительно нарушать условности, принятые в высшем обществе.
– Условности? Я что-то нарушила? – Елизавета слегка приподняла бровь.
– Совсем немного, – с ноткой снисходительности ответил хозяин. – И то, если это визит вежливости. Но если вас ко мне привело дело...
– Визит вежливости? – снова переспросила она немного насмешливо, но взгляд и голос остались ледяными. – Я так не думаю. Вернулась я в Москву, чтобы долги старые собрать. Почти десять лет минуло, и по ним проценты набежали. Хотя зачинщики и участники мятежа понесли заслуженное наказание, остались ещё те, кто помогал им из теней, не привлекая к себе внимания. Кто-то приказы ложные в войска, престолу преданные, стряпал, кто-то развозил их, кто-то вином из подвалов своих мятежников поил для храбрости. Много чего ещё. Они не заслуживают смертной казни, но вот лишения титулов и каторги – вполне. Они укусили руку кормящую, забыли, кем было даровано то, чем они обладают. У меня целый список тех, кто двурушничал.
Елизавета сделала паузу, и Головнин-старший почувствовал, как земля уходит из-под его ног. Он побледнел и отступил на пару шагов в сильном волнении. И куда подевались его гордая осанка и снисходительность к другим?
– Есть в этом списке и твоя фамилия, граф Головнин, – холодно продолжила Елизавета. – Завтра возвращаюсь я ко двору и передам его Императрице с описанием деяний каждого из вас. Нет там наговоров, и каждое слово подтверждено. Ты опозорил своих почивших предков, и, когда будешь лишён титула и всех регалий – их гробы будут вынесены из монастырей, а кости – выброшены в помойные ямы. Не правда ли, печальный конец для некогда славного рода?
– Матушка, смилуйся! Заставили меня! – Мужчина со стуком упал на колени. Его дрожащие руки, потные ладони, бегающий взгляд выражали отчаяние. Он попытался на коленях приблизиться к Елизавете, но та сделала резкий останавливающий жест, и Головнин неподвижно замер.
– Подожди! Это ещё не всё! – В голосе женщины зазвучала ярость. – Ты посмел нанести мне и личное оскорбление, которое я никак не могу простить. Совсем страх потерял, старый?
– Как? Чем? – Мелкие бисеринки пота выступили на лбу главы семейства.
– Не ты ли запретил своему сыну поступить так, как положено благородному человеку, обольстившему и обесчестившему девицу? Разве не ты грозил ему лишить его наследства и отречься, если он женится на дочери моей? Ты посмел унизить род Стрельцовых, назвав породнение с ним мезальянсом?! Да это честь для тебя! Сынок твой тоже хорош: бросил её с ребёнком под сердцем!
– Дочь?!!
Этот удар по силе не уступал предыдущему, но на этот раз перед ним стоял не судья, а глубоко оскорблённая гордая женщина.
– Так что, готовься, попрощайся с семьёй. До каторги в кандалах не дойдёшь. Изнеженный ты, по дороге помрёшь. Объясни жене своей и детям, почему они нищими станут, да покайся перед ними. – Елизавета указала на него пальцем. – Ты и только ты один виноват во всём. Ведь если бы мы породнились, то, может, и не стала по-родственному поминать прошлое. Пожурила бы тебя, предупредила строго, да на том дело и закончилось.