Магистр только покачал головой.
– Ты когда-нибудь бываешь серьёзным? Знаешь, для меня всегда оставалось загадкой, как Творец мог назначить Великим Магистром теневых Стражей такого как ты?
– Наверное, ему надоело видеть твою вечно хмурую физиономию и захотелось разнообразия. – рассмеялся Серж.
Глава 11. Аудиенция
С раннего утра Елизавета выбирала в гардеробе дочери платье, которое она могла бы надеть для появления при дворе. Не то, чтобы ей всё не нравилось, но в каждом наряде была какая-то легкомысленность, которая свойственна актрисам. Однако прийти во дворец в мрачном монашеском одеянии стало бы настоящей грубостью, поэтому ей пришлось сделать свой выбор в пользу кремового закрытого платья для визитов.
В ридикюле, закреплённом на поясе, лежал только носовой платок и несколько монет на извозчика. Стыдно было признавать, но Елизавета Петровна сейчас была нищей и полностью зависела от своей дочери. У неё не было ничего. Вернее, было всё, но ей сейчас никак нельзя вернуться в свой особняк, не получив на то разрешение Императрицы. Она даже не знала принадлежит ли он ей, ведь прошло без малого десять лет.
Закрепив на голове шляпку и осмотрев себя в последний раз перед зеркалом, она спустилась к ожидающему её экипажу.
Поскольку фрейлинский шифр[1] – пропуск во дворец в любое время дня и ночи – хранился в её особняке, Елизавете пришлось сойти в отдалении и уже пешком идти ко входу для посетителей. Там, выстояв очередь в душной приёмной и заполнив прошение на получение пропуска, она стала ждать вызова. Такое ожидание могло продлиться несколько часов. В разделе «Статус просителя» она написала «Фрейлина Императрицы», а в качестве цели визита указала «Возвращение в свиту».
Не прошло и пяти минут, как окошко, через которое она подала прошение, открылось и оттуда высунулась взъерошенная голова немолодого клерка:
– Сударыня! Елизавета Петровна! Да что ж вы…
– Позвольте сопроводить вас, – тут же сказал, вышедший из внутренних дверей гвардеец и сделал приглашающий жест.
Елизавета шла по анфиладе залов императорского дворца в сторону покоев Императрицы и кивала в ответ на приветствия придворных, которые с ошеломлённым видом смотрели ей вслед.
Наборный паркет из морёного дуба, палисандра и эбенового дерева был настолько отполирован что в нём отражались высокие окна. Стены, обитые шёлковым штофом с вытканными гербами, терялись за позолоченными пилястрами и картинами в рамах, усыпанных резными листьями аканта. На расписных потолках, подчёркнутых лепниной в виде виноградных лоз, висели хрустальные люстры с сотней свечей.
Здесь каждый зал был хранителем дворцовых тайн, в каждом закрытом шкафу мог стоять скелет, готовый ударить своей костлявой рукой осмелившегося открыть его. Подслушивать, подглядывать, доносить... Елизавете был слишком знаком этот запах дворцовых интриг. Слабые здесь не выживали. Даже сильные могли стать жертвой предательства или наговора. Умные собирали досье, а осторожные – никогда не поворачивались спиной даже к портретам на стенах, опасаясь, что их глаза следят за каждым шагом.
Поднявшись по мраморной лестнице и дойдя до дверей во внутренние покои, она уселась в одно из кресел для ожидающих аудиенции.
Не прошло и нескольких минут, как двери распахнулись и оттуда к ней вышла Императрица в сопровождении камергера. Такой чести не удостаивались даже иноземные монархи.
Императрица Мария Фёдоровна предстала в платье из тяжёлого малинового бархата, расшитого золотыми нитями в виде виноградных лоз – символ изобилия и бессмертия власти. Шею украшал усыпанный бриллиантами кулон с её монограммой. Напудренное и нарумяненное лицо напоминало маску: ни морщинки, ни тени эмоций. Лишь холёные руки с пухлыми пальцами, унизанными перстнями, выдавали возраст. И, наконец, диадема с сапфирами, которая была вплетена в высокую причёску, завершала величественный образ.
Елизавета сразу приблизилась и припала к её руке.
– Истёк срок изгнания моего. Вернулась я, государыня Мария Фёдоровна.
На лице императрицы появилась тёплая улыбка, затем – лёгкая печаль, словно пробудились воспоминания, но уже через несколько секунд следы эмоций исчезли. Она лишь легонько прикоснулась пальцами к щеке Елизаветы.
За её спиной, словно тень в синем кашемировом сюртуке замер камергер. Его лицо, гладкое и бледное, как пергамент, сохраняло невозмутимость. В руках, затянутых в белые лайковые перчатки, покоилась папка с золотым тиснением. Внутри – расписание аудиенций, расписанное до минуты.