– Не ходи, – отрезала бабка: надо думать, она уже знала все. – Коли родит, – забудут, а коли нет, – ты виновата выйдешь. Надо будет, – сами покличут.
– Ну сходите сами-то! – взмолилась я.
– Не звана, так и не пойду, Вацлава пока сама управится. Иди сюда, бедовая.
Я села рядом с бабкой, как сто раз сиживала в детстве. Только уже не могла приткнуться к ней, как раньше, ища защиты: я сделалась даже не вровень, а больше нее. Пока я росла к свету, старую колдунью пригибало к земле, пока мои кости раздавались вширь и обрастали мясом, ее тело ссыхалось, словно отдавая все соки мне. Однако она все еще была крепка и сильна, умела заставить слушать себя и бояться. Перья в решете едва заметно шевелились, наползая одно на одно: все знают, если перо стреляных на перелете уток набить в перину вперемешку с куриными, то дикие перья не усидят и полезут наружу. В решете были и петушиные – черные с отливом в зелень. Надо думать, те самые, с поля.
– Баб… – тихо спросила я. – А на что кочет яйцо снес?
– На погибель, – не задумываясь ответила она. – На мор, на войну, на белый саван, красного петуха и черного ворона. Оно и так кругом, но больше уж мимо не пройдет.
– А Ленка как же?
Бабка молча провела над решетом морщинистой узловатой ладонью, – перья зашевелились вразнобой, светлые полезли поверх черных.
– Придут звать тебя, – наконец сказала она, – откажи, другой раз позовут – обожди, третий – иди. Тогда тебе будет, чем торговаться с ними.
К вечеру примчалась Барунка – одна из Ленкиных сестренок-близняшек.
– Кветка, хоть ты поворожи! С ночи мучается, тетка Вацлава говорит: никак детки-то на волю не хотят, а бабку твою она нипочем звать не станет…
– А Гинек чего ж? – я нахмурилась. – Он муж, мог бы уж сам за жену попросить.
– Да что Гинек? – девчонка махнула рукой. – Примак примаком, против воли не пойдет. Поначалу распоясался, молился, а нынче уже и не заходит к ней, уши затыкает, чтоб не слышать, как мучается.
«Первый раз зовут – откажи». Как тут отказать-то?!
– Мамка извелась вся, – продолжила Барунка, – а батька Гинеку говорит: что ж, если эта помрет, так погорюешь и возьмешь себе Ганку, она в возраст входит. Чего, говорит, тужить, коли у нас невест девать некуда… Батька его уважает, он сметливый, – девчонка всхлипнула. – Пойдем, авось пустят тебя…
«Второй раз зовут – обожди».
– Не пустят, – я вздохнула. – Так поворожу.
Барунка только рукой махнула и побежала обратно.
Войдя в хату, я сняла крест, положила к иконам. Стянула фартук, распустила косу.
– Далече собралась? – бабка зыркнула от своей прялки.
– Ворожить.
– Ясно, что не курей кормить, – усмехнулась она. – Не ходи к ней, слышь? Придут за тобой скоро – иди, не зажигая огня. Сама иди, тут я тебе не помощь. Приведут не в дом – в сарай, где кочет яйцо высиживает, – его убей, а яйцо забери себе.
Бабка протянула руку и встряхнула решето, перья зависли в воздухе и упали обратно – черные сверху.
– Яйцо держи там, где оно не увидит солнечного света и не услышит церковных колоколов. Лучше всего закопать в навоз и посадить жабу его высиживать. Или оставить в запечье зарытым в золу. А можно носить при себе – под мышкой слева, только не забудь снять крест, не молись, не мойся, не расчесывай волос и не говори ни слова даже сама себе. Из того яйца выйдет крылатый змей****.
Я вздрогнула.
– Видом он поначалу как куренок без перьев, – продолжила бабка, – слепой и едва ковыляет, а как обернется – то летит по воздуху. Кличут его дьябликом, потому как он самому черту родня. Он умеет петь кочетом; змеи и жабы боятся его и слушаются, потому он зовется змеиным пастухом. Если все тебе удастся, змееныш начнет петь уже в яйце, с каждым днем все громче. Когда он выйдет наружу, покорми молоком, чтобы он признал тебя, – не зря зовут его выкормышем. Если же хочешь привязать накрепко, – то дай ему каплю своей крови. Никто, кроме хозяина, не должен его видеть, а потому еще зовется он скрытиком. Он станет тайком приносить тебе богатство: деньги, хлеб, мед, пиво, что угодно, а самое главное – удачу. Не обязательно нести все это добро в пасти, – оно будет приходить к тебе словно бы само по себе. Только вот нет у скрытика ни удачи, ни богатств, потому он забирает все это от других****.