– Нет, – я помотала головой. – Не надо мне этакого…
Бабка покачала головой – поздно, мол:
– Скрытик тянет чужую судьбу еще до того, как начинает петь. Как нынче у твоей Ленки.
В дверь стукнули. На пороге стоял мой средний братец Гинек – бывший голодранец, нынче старостин примак, красавчик, муж моей подружки, что был к ней возвращен Божьим чудом.
– Пойдем, – буркнул он и протянул мне руку.
***
Крик я услышала еще до того, как подошла к дому на мельнице. Не просто крик – усталый вопль, придушенный и безнадежный. В этот миг Ленка чуяла то же, что я, то, что знали все: дело хуже, чем ждали. Двойчата могли сцепиться в ее утробе ногами и руками. Переплестись пуповинами и удушить друг друга. Даже вовсе срастись в чудище с двумя головами и четырьмя руками, которое сначала разорвет ей чрево, убивая свою мать, а потом умрет само, и никто не сможет помочь...
Мужики из старостиной семьи молча и хмуро стояли во дворе. Спасибо, не с вилами.
– Иди, – Гинек хмуро подтолкнул меня к сараю, и новый крик заглушил его слова.
Я вошла – как была, без огня, впрочем, глаза быстро привыкли к темноте. Кочет сидел в углу – такой же черный в зелень, как тот, которого казнили на поле. Сидел растопырившись и подогнув лапы, грудью и животом в землю, как обычно сидят клушки на яйцах. При виде меня он не кинулся, как обычно делают злые петухи, - завозился, плотнее устраиваясь на соломе, закудахтал. Я протянула было руку, чтобы забрать яйцо из-под его живота, как забирают их у обычных кур. Петух заклекотал, ударил острым клювом, – я едва успела отдернуть ладонь. Глаза его были закрыты веками, словно бельмами, а из ноздрей тянулись кверху змейки тумана. Он был двоедушником: душа кочета клюнет, душа другого – скажет.
– Откуда лиха ждать? – спросила я, перебивая клекот.
Что добра ждать не след, было ясно и так. А лихо было кругом, – знать бы, откуда быстрей дотянется. Кочет завозился, закудахтал, потом зашкворчал, как масло в котле.
– Ке-ке-ке… Ке-ке-пекельники, – выговорил он, наконец, – как выплюнул. – Пе-ке-льники в пекле, ви-се-льники на суку. Ке-ке-ке… Краааай!
Он громко крикнул и повалился набок замертво, потому что дух оставил его. Я вытащила из соломы яйцо – на вид вовсе обычное – и побрела к выходу. В доме больше никто не орал, а что там творится, я знать не могла: сил не было глянуть. Родила? Умерла?..
Мужики обернулись на меня. Я протянула на ладони петушиное яйцо – все отшатнулись, как от чумной… Страшно? Я усмехнулась так, что меня саму мороз бы продрал по коже. Перевернула ладонь, и яйцо с чавканием упало наземь, разбиваясь. Я, не глядя, наступила на него – под ногой сделалось склизко и мягко. Повертела носком на месте, растирая желток в слизь, а скорлупу в мелкое крошево. Прошла сквозь расступившийся строй мужиков и побрела через село к своей хате.
На пути я не встретила никого живого: воздух звенел стыло и мертво, звезды кололи иголками, замок на холме высился черной громадой без огней. В замке, как и в сердце, было пусто. Я шла поперек начертанного, и от каждого шага, удара или выстрела по миру, как по воде, расходились круги…
***
– Кветка! – Барунка прибежала на сей раз на рассвете. – Господи, ведь родила она! К утру родила, сама жива и сынки живы-здоровы, каждый ростом что твой бычок, орут басом на два голоса, а уж едят… Гинек подобрел сразу, еду ей носит да с рук кормит. А скоро крестить пойдем, кузнеца в кумовья позвали. Ты чего, Кветка?..
– Ничего.
– Век за тебя молиться буду, – Барунка упала мне в ноги. – Вот тебе, бери, я с моего приданого забрала. Бери-бери, тебе сгодится, а Ленушке моей удача.
Она протягивала мне новенький красивый гребешок: из дорогого «вечного» буксового***** дерева, с резными узорами, в которые были вставлены мелкие шлифованные камушки. Богатый подарок, а попробуй не возьми, раз на удачу. Я кивнула, пряча гребень в рукав. Гребешок девки хранят так, чтоб никто не брал и не видел, вот никто и не узнает.
На крестины ни меня, ни бабку не позвали, однако все знали: все у Ленки хорошо.
Вести до нас доходили с опозданием, а потому лишь три дня спустя дядька Ганс рассказал, что в ту ночь на Катержину баварцы, французы и саксонцы взяли Прагу. Понятно, куда ополовиненному гарнизону супротив таких полчищ? Говорят, грабить ничего не грабили, взяли богатый выкуп и разместились в городе, а баварский курфюрст велел отслужить в свою честь мессу на церкви Богоматери на Белой горе и наверняка готовился объявить себя королем.