– Ничего, сейчас и хозяин объявится, – напарник не разделял его оптимизма: вскинул ружье, глядя на дорогу, с которой прибежал пес, и шаря взглядом по кустам.
Лохматый гость, меж тем, поравнялся с заставой и дружелюбно подбежал к солдатам, заглядывая им в глаза и виляя длинным прямым хвостом.
– Пшел! – буркнул напарник.
– Откуда ты такой взялся? – гораздо более ласково спросил тот, что первым увидел пса. – Ну хороший, хороший парень, иди-ка сюда...
Пес подбежал ближе, но в руки, впрочем, не дался.
– Ты чей такой, а? – продолжил боец. – Эээй! А что это у тебя в зубах?
Пес увернулся от протянутой руки и побежал мимо.
– Его послали нас отвлекать, – не сводя глаз с дороги, буркнул напарник. – Смотри в ту сторону, говорю!
Пес меж тем выбежал на дорогу позади заставы и помчался дальше на восток. Напарник доброго бойца выстрелил ему вслед. Не попал.
Пес скрылся из вида, и за этим ничего не последовало, а потому бойцы, пожав плечами, продолжили нести службу. Подумаешь, собака бежит, - всякое бывает.
Между тем, дверца кареты, что стояла за поворотом дороги в полумиле от заставы, распахнулась, и пес, поначалу шарахнувшись, бросился к ней.
– Иди ко мне, – в отличие от голоса доброго бойца, в голосе сидевшей в карете дамы в скромном черном платье, вовсе не было тепла. – Не бойся. Я своя, во мне есть немного дорогого тебе запаха, верно? Кровь не водица, тебе ли этого не знать. Дай…
Она протянула руку, и полуразжеванный, мокрый от собачьей слюны, ком выпал на подставленную ладонь. Чуть поморщившись, женщина в черном развернула бумагу, стараясь не порвать и не повредить ее. Вгляделась в уцелевшие строки, мысленно поблагодарила Всевышнего, что писавший записку пользовался карандашом, а не чернилами. Молча кивнула какой-то своей мысли. Будто бы услышав ее думу (или впрямь услышав?), Циннабар вильнул хвостом и коротко вопросительно заскулил.
– Все должно получиться, – женщина вытерла руки о платок и потрепала пса по ушам. – Вы с ним скоро снова будете вместе. Быть может, и я вместе с вами. Нам придется вернуться и сделать небольшой крюк, но мы поспеем к месту встречи, вот увидишь. В отличие от твоего хозяина, у нас хотя бы есть возможно менять лошадей на станциях… Разворачивайтесь, мы возвращаемся!
Госпожа Сивилла отдала команду кучеру, погладила сидящего у ее ног пса и захлопнула дверцу. Описав в развороте прощальный круг, как птица, покидающая родные места, карета покатилась на юго-восток. В сторону сиятельного города у лагуны, куда дама в черном вовсе не хотела возвращаться.
---
* поскольку родной язык у данного персонажа немецкий, а наиболее употребляемый – французский, то понятия Altweibersommer (бабье лето, нем.) и L'été indien (индейское лето, фр.) для него примерно равновесны)
Глава 28. ГЕНЕАЛОГИЯ
Баронесса Амалия фон Рудольштадт не была самой примерной ученицей пансиона для дворянских девиц при монастыре святой Катерины. Да что там, порядки в монастыре казались ей просто каким-то издевательством над здравым смыслом. Дома у папочки она вела абсолютно нормальную жизнь свободного человека: к примеру, заказывала себе наряды и красивых кукол, делала прически себе и им, ложилась, когда хотела, и вставала, когда хотела, – обычно глубоко за полночь и ближе к полудню, соответственно. Нянюшка ворчала, но потом быстро привыкла к такому распорядку, – тем более, что и сама была любительницей лечь и встать попозже. То же самое и гувернантка, что научила Амалию бойко болтать по-французски, играть на клавесине и танцевать: эта была просто очарована юной баронессой… А может, ее пожилым, богатым и покладистым отцом, – кто разберет?
По части завтраков и обедов у Амалии тоже были свои правила: если папочка не привозил с охоты что-нибудь вкусное, то ей хватало куска пирога и моченого яблочка с парой ложек меда. Няня пыталась поить юную баронессу свежим молоком, которое покупала у дородной тетки, что таскалась сюда из предместий со своим товаром. «Чтобы ваша милость росли здоровой и были что кровь с молоком!» – улыбалась нянюшка. Амалия быстро пресекла эти попытки: она и так была вполне здорова, а «кровью с молоком», то есть крепкой румяной девахой, ей делаться вовсе не хотелось. Барон Фридрих фон Рудольштадт решился было встать на сторону няни, но дочь топнула ножкой (почти беспроигрышный вариант), заплакала (совсем беспроигрышный), и ему осталось только смириться.