«Она ж из вас веревки вьет, господин барон, – сокрушенно качала головой няня. – Уж вы построжили бы по-отцовски». «Бедняжка осталась без матери, как я могу быть с нею строгим?» – отвечал барон Фридрих. Тут он был не совсем прав: смерти матери Амалия не помнила, поскольку госпожа баронесса умерла, давая ей жизнь, ну и при таком снисходительном отце она вряд ли лишилась многого. Так или иначе, но няньке с ее устаревшими вкусами пришлось смириться, молочнице – заходить пореже и только с вкусными вещами вроде сгущенных сливок для торта, а Амалия получила свой шанс вырасти изящной, как фарфоровая статуэтка, и легкой, как перышко… Прямо как героини модных французских романов, которыми она зачитывалась, лежа на мягкой перине в своей уютной спаленке. Вот там-то, в романах, жизнь была настоящей и полной приключений, – не то, что здесь, в тяжеловесной и старомодной Праге.
Единственное «настоящее», что было у нее здесь, – это охота и конные прогулки в Дубече или Забеглицах. Вот тут она была полностью единодушна с отцом! К своим двенадцати Амалия была прекрасной наездницей, отлично разбиралась в ружьях и видах охотничьих боеприпасов. В конце концов, все уважающие себя французские кавалеры и дамы тоже любили охоту! На охоте можно было весело провести время, гоняя по лесу с папиными псарями и ловчими, а по возвращении домой – еще и сыграть с ними (и, конечно, с папочкой!) в штосс и подкидного дурака, посмеяться их россказням (а то и перенять крепкое словцо, если кто-то из них вдруг забудется). «Ну огонь! – одобрительно кивали слуги барона. – Уж какая лихая барышня растет, такая никому не даст спуску!»
Словом, к монастырю с его вечной зубрежкой, рукоделием и молитвами по расписанию, баронессу Амалию жизнь не готовила, но тут уж папочка был непреклонен. Точнее, непреклонна была тетушка Венцеслава, монахиня, сестра господина барона, которая присела на уши смиренному младшему брату, доказывая, что он не справляется с воспитанием дочки. Эти слова упали на благодатную почву: барон Фридрих, являясь наилучшим отцом из всех возможных, считал себя наихудшим, поскольку не мог заменить доченьке мать. Потому лет с десяти в жизни Амалии неумолимо замаячило уже решенное поступление в монастырский пансион, будь он неладен.
Конечно же, в каждый приезд Амалии в родовой замок Ризмберк тетушка Венцеслава начинала готовить ее к «жизни, приличной для благородной дамы», в которой охота была не дамским досугом, а поездки в гости со сплетнями – очень даже дамским. Тетушка учила ее вышиванию, заготовкам припасов на зиму и прочей ерунде, без которой не обойтись провинциальной дворянке… А также вставать рано и есть много, – хорошо, хоть с молоком не лезла: сама его не любила. Единственной более-менее интересной вещью, которую можно было услышать от тетки, была генеалогия дворянских фамилий. Гербы, девизы, кто на ком и когда женился и кого родил: интересно, почти как в романе. К примеру, их род был очень древним и доблестным, а роднился сплошь с князьями да королями, так-то! Амалия «мотала на ус», иногда отвечала на тетушкины вопросы, и та была довольна.
Последний визит Амалии в Ризмберк скрасили еще и веселые занятия астрономией – ночные, не как-нибудь. А все потому, что кузен Альберт, почти взрослый сын дяди Христиана, наконец-то передумал считать Амалию, во-первых, мелкой, а во-вторых, представительницей другого, дамского, мира, с которым он старался не пересекаться. Может, это случилось оттого, что в отсутствие кузины он Бог знает каким образом ухитрился подружиться с девчонкой, да еще и с крестьянкой. Это было прямо сюрпризом: когда кузен Альберт в первый же день ее приезда представил Амалии «свою ученицу» – босую, рыжую и с корзиной грибов – баронесса просто обалдела!
Впрочем, надо сказать, общение с девочкой пошло ее угрюмому двоюродному братцу на пользу (как известно, дамское общество идет на пользу всем, так-то!), – он сделался чуть менее занудным и иногда хотя бы говорил по-человечески, а не цедил заумные фразы. Потом Амалия сама подружилась с этой девочкой, которую (не по ее ли просьбе?) потом официально взяли служанкой в дом. Кветка была чуть старше Амалии и оказалась нормальной девчонкой, да еще и внучкой деревенской колдуньи, а потому умела гадать и знала кучу сказок. Они вдвоем лазили по замку, смеялись над кузеном Альбертом и чернявым мальчишкой-конюхом, который строил глазки Кветке*… Словом, это было вполне себе неплохое лето, которое примирило Амалию с переменами в жизни и неизбежным началом монастырской муштры.