Чтобы Амалии не скучать в монастыре, тетушка подарила ей котенка – дочку своей белой и голубоглазой, от рождения глухой Лулу. К счастью, маленькая кошечка пошла не в мать, а в своего дворового папашу: она не собиралась лежать на подушках, изображая из себя белоснежное облако, а с конским топотом бегала по комнатам, охотилась на оброненные папильотки, из засады нападала на ноги, - но при этом не забывала прихорашиваться, вылизывая длинную шерстку, и вообще умела быть милой… Словом, она тоже была нормальной девчонкой. В монастыре кошечку разрешили поселить лишь за отдельный взнос, барон Фридрих заплатил – и не прогадал. Амалия сразу стала самой успешной девочкой в классе, все стремились с нею дружить, и их дортуар сделался ну просто светским салоном, – а все из-за пушистой Зефирин. Правда, имя подрастающей кошечке все же поменяли.
– Ты погляди на нее: ну вылитая мать Цецилия! – сказала как-то Анна фон Лобковиц, глядя на то, как Зефирин грациозно поднимается с места, словно бы оправляя полы пушистой черной шубки с белым низом. – Сейчас как скажет: молиться, барышни, молиться!
Прочие девочки расхохотались, а потом решили, что это хорошая идея. «Мать Цецилия сегодня ночью блевала шерстью, – говорила Амалия утром в классе, и все покатывались со смеху. – Наверно, не сдержала себя в пост, – и вот результат». «Мать Цецилия, прекратите точить когти об кресло!» – не отставала вечером Адельгейда фон Тельч. «Мать Цецилия, не кусайтесь!». «Мать Цецилия, хватит воровать печеньки!». «Мать Цецилия, вы опять дрыхли на моем платье! С вас шерсти – как с барана!».
Так все и шло, пока Цецилия не стала взрослой девушкой и не захотела любви. Она призывно мяукала и заваливалась в красивые позы, как куртизанка, а потом и вовсе сбежала. Амалия безуспешно искала кошечку, впрочем, через пару дней Зефирин вернулась. Она больше не мурлыкала, зато есть стала за троих. И толстеть: все понимали, что это означает и даже начали придумывать имена котятам. А на святую Катерину будущая мать пропала. Разумеется, Амалия побежала ее искать, ничего не зная про штурм города…
***
Два дня назад в монастыре отменили встречи с родственниками и наглухо заперли ворота. Воспитанницам ничего объяснять не стали, - да и вообще не все обратили на это внимание, но Амалия была девицей наблюдательной.
– Мать Цецилия, – спросила она, обращаясь на сей раз не к кошке, а к настоятельнице. – А отчего нас заперли?
– Далеко не все вам положено знать, – ответила монахиня, даже не глядя на юную баронессу. – Смиритесь с этой мыслью, дитя мое.
Амалия ну очень смиренно поклонилась настоятельнице, а за спиной показала ей язык.
– Эй, что за дела? – пристала она в тот же день к одной из старших воспитанниц, которая уважала ее за знание не самых приличных анекдотов.
– Война… – та развела руками и сделала глубокомысленное лицо.
– И чего? – переспросила Амалия. – Уж год война.
– Мало ли… – так же размыто ответила девушка и поспешила по своим делам.
Впрочем, когда Зефирин исчезла, Амалии сделалось не до вопросов. «Твоя кошка ушла рожать», – уверенно сказала Анна. Рожать – так рожать, Амалия это и без нее знала, но вот где? А если с ней что-то случится в городе?! Тайный лаз – плохо закрывающееся окошко в прачечной – юная баронесса присмотрела уже давно, просто нужды в нем пока что не было. Однако, как известно, все, что приглядится, – когда-то пригодится…
***
Все это пронеслось перед мысленным взором девочки, которая стояла ни жива, ни мертва, прижавшись спиной к какой-то каменной стенке и мечтая полностью уйти в нее, как призрак. В ясном темном небе высоко стояла луна, что нынче блестела, как начищенная, а здесь, внизу, темнота освещалась кострами, что горели чуть дальше по улице, и далекими вспышками выстрелов. Где-то в городе шел бой; Амалия бы сбежала, но… Сначала, когда она только выбралась наружу и пошла вдоль улицы, повторяя «кис-кис-кис», грохнуло где-то далеко, раздались крики и выстрелы. А миг назад взрыв прогремел совсем рядом, с той стороны Новых ворот, в виду которых она как раз брела, держась у стеночки. Тяжелая, обхватом больше самой Амалии, запорная балка взвилась в воздух, как легкая веточка, пролетела несколько локтей и грянулась оземь. Второй взрыв, почти слитый с первым, – и доски вместе с железными обручами прогнулись внутрь, а саму створку будто бы пнул снаружи великан.