Отец раз в месяц получает письма и уверен, что путешествие единственного выжившего сына протекает без особых сложностей. Мать не знает, что и думать о твоем исчезновении, как и компаньон, господин аббат Лоренц. А может, эти как раз-таки знают все: двое шпионов, служители двух противоборствующих тайных сил, что пытаются передвигать фигуры по доске… Живые фигуры – по черно-белому полю, которое время от времени встает на дыбы и захлебывается красным. Обеим силам, определенно, пригодилась бы пешка с твоими способностями, которые ты готов спрятать в самый черный сундук, запереть на замок и выбросить ключ…
Юноша знал: чуть позже его разум неизбежно накроет эта волна. Молил об одном: пусть это произойдет в то время, когда боеспособность будет не так важна для него. И для нее. Для их невозможного проклятого всеми будущего.
Ближе к концу пути затянувшееся предзимье сменилось зимой: снег укрывал холмы и прятал под собой дороги. Предъявлял четкие следы одинокого всадника всем и каждому – смотрите, он был здесь! – а затем хоронил эти отпечатки, стирая из памяти: не был, не проезжал.
Путнику не задавали лишних вопросов. Для всех он был важным курьером с посольской корреспонденцией, а что странная форма, – так вроде свой: какой-то кавалерийский полк из Пьемонта, который хитрый король «одолжил» французам при обещании грядущего союза, прямо сейчас стерег один из подступов к захваченной Праге. Это, как и многое другое, молодой граф узнавал из случайных бесед и чьих-то невпопад заданных вопросов.
В пути он привыкал спрашивать не напрямую, слушать словно бы невзначай и отвечать уклончиво, собирая обрывки вестей и слухов в единое мозаичное полотно. Прогнозировать, видеть вперед – разумом и логикой, а не своим обостренным чутьем, для которого время никогда не было линейной функцией. Затем, плюнув на все, подключать и этот странный навык, пытаясь так и этак сложить в уме картину будущего. Понимая, что перестановка некоторых компонентов может привести к появлению каких-то иных его вариантов – более или менее жизнеспособных. Похоже, именно это – ремесло шпиона помноженное на способности мага – как раз и было тем, чего от него хотели добиться покровители.
Рождественская ночь застала юношу на постоялом дворе неподалеку от Ингольштадта. Здесь он узнал, что два дня назад венгерская кавалерия внезапной атакой разгромила лагерь французов у Санкт-Пёльтена*****, взяв множество пленных и практически не понеся потерь, тогда как основной корпус австрийской армии осадил французский гарнизон в Линце. Все сходилось к тому, что, взяв Линц, они пойдут вверх по Дунаю в Баварию. В этот год никто не думал о перемирии и зимних квартирах. Баварцам шли мстить, – и от пламени этой мести восточная граница с ее лесами могла вспыхнуть, как клок соломы.
Для того, чтобы видеть отблески грядущего огня, Альберту было не обязательно закрывать глаза, а в дальнем рождественском перезвоне ему явственно слышались погребальные колокола.
***
Снег ложился мягкими узорами, блестел под луной. Путал следы, прятал кости и раны, змеиные норы и колдовские узлы, скрадывал шаги. Зима сковывала реки и связывала людей – нитями, что прялись долгими вечерами, тесными коморами, где хочешь или не хочешь, а будешь рядом, запертыми дверями, молчанием и разговорами, смутными тенями по углам. Рождественскими дарами, что век не забыть.
Усмешка, огоньки в глазах одного, дурная силушка, что прижимает ко льду, руки, мокрые, как слизни, что шарят под одежей: «О чем с тобой еще разговаривать, ясочка? Венец все прикроет». Красный платок, в сердцах брошенный в воду, а потом связанный в проклятый науз и зарытый на перекрестке… Тревога и нежность в полночных очах другого, красные сапожки, что бесприютно валяются на льду, руки что гладят по волосам, прижимают к груди: «Что случилось, дитя, что? Кто обидел?». Бег по лесу, вой в небо в лад с волками: пусть он никогда в меня не влюбится, слышишь, Пресветлая?**** Пусть по-прежнему говорит со мной о звездах и травах, о том, есть ли на луне воздух, но не хватает руками и не шутит злых шуточек о бабьей доле. Пусть я буду ему другом, а не девицей, душой, а не телом, взглядом в глаза, а не за пазуху… Человеком, а не глиной под сапогом. Сказано! Услышано?
– Пойдем со мной, милая сестра, – едва я распахнула дверь, чтобы идти по воду, меня ослепил свет чистого снега и едва не сбил с ног голос Зденка.