Вдали зрела страшная святочная метель, с которой летят к нам погибшие души. Порыв ветра качнул верхушки елей, взметнул снег на лысой вершине Шрекенштайна. «Иди за мной! – Зденек, веселый и безумный, в рваной рясе и с полной бородой снежинок, рассмеялся в небо. Вскинул руку, закручивая ею над головой водоворот – родной брат его собственного. – Лети по ветру! Мимо нас, мимо!»…
***
Полночь застала меня в нашей с Зузаной каморке под самой крышей. Седая пряха метель пела над лесом, селом и замком, расчесывала снежную кудель, веретеном кружила смерчики по перекресткам, тонкой нитью тянула один мой сон к другому. От головы кочета, зарытой на поле, к петушиному яйцу, змеиному пастуху и красным перьям, от которых занималась дранка на крышах. К чертям и ангелам, к несущейся туче, к нынешней метели и давней грозе, от злого к доброму, от слова к делу, от были к небыли и обратно. Слова королей вели в бой войска, руки ведьмы связывали узлы и трясли перья в решете; зеркало отражало прошлое и переворачивало, перевирало его, творя будущее, призванное словом, свечой, кровью, девичьей долей, ведьминой волей, саблей по горлу и строкой по бумаге…
– Тук-тук-тук, – раздался стук в окошко, и я подскочила на своем тюфяке.
Маленькое окно было почти все залеплено снегом, – ветер смел его лишь с самой середки, оставив словно круглое зеркальце в широкой резной раме. Вот оттуда, из воющей крутящейся мглы, смотрело на меня белое, как снег, детское личико, что словно складывалось из сцепившихся снежных хлопьев.
«В эти ночи души некрещенных детей летают с ветром, – вспомнились рассказы бабки. – Зовут матерей, чтоб накормили их. Просят добрых людей, чтоб окрестили, – иначе так и не видать им покоя. Если мать плачет о ребенке, он пожалеет ее, а если это она его убила, – то будет мучать. Говорят, в Кладрубах одна баба родила младенца без рук и без ног и пожалела монетку на его крещение. А может, думала, что родила самого черта, и вынесла его на мороз. Когда она вышла за ним, чтоб снести все же в церковь, то не нашла и тельца, – не то вьюга забрала, не то волки унесли. В наказание она плакала кровью каждые Святки. А окрестила бы, – Бог забрал бы его к себе: зачем ноги и руки, когда есть крылья?»
– Тук-тук-тук! – крепкий ледяной кулачок трижды ударил в стекло. Ветер сдувал снег, из которого складывались черты призрака, но на место улетевших хлопьев мигом прирастали новые, – от этого лицо было живым и двигалось, темные глаза казались провалами в ночь.
Я перекрестила окошко, призрачное дитя скривило губы, словно собралось заплакать. Ветер, рванув резче, разом смел снег со стекла, позволяя лучше видеть того, кто заглядывал снаружи. Крестить его нужды не было: на груди мертвого младенца на простом гайтанчике висел оловянный крестик, какие надевают на всех деревенских детей. А вот на месте ног у него были кровавые обрубки… От ужаса меня скрутило и подбросило так, что я горячей головешкой выкатилась из сна.
– Тук-тук… – снова ударило в окно.
Ничего не было видно: снаружи царили лишь тьма и летящий снег. В каморке было пусто, – Бог весть куда делась Зузана, за окном пел и плакал несущийся сквозь выстывший ад ветер, а внизу раздавались шаги и голоса. Звякнул колокольчик: иди, служи. В замке гости? Заблудшие путники? Я быстро оделась, всунула ноги в башмаки и сбежала по лестнице вниз.
На кухне Эльжбета уже растопила печь и ставила на горячую решетку над огнем котел с оставшейся с вечера бараньей похлебкой и большой таз для глинтвейна. Пахло вином, медом, луком, пряными кореньями.
– Солдаты у нас на постое, – кухарка покачала головой. – Частью в корчму Ганс отвел, частью в службах заночевали. Вповалку спят, хлеба, сала и кипятка велели им дать. И офицеров с ними трое, – те сейчас с господами вечерять садятся…
– Ага, – кивнула я. В такую метель немудрено сбиться с дороги хоть солдатам, хоть кому.
– Баварцы, – вздохнула Эльжбета.
***
– Не знаю, что за злой дух вел нас, но с той минуты, как началась эта метель, мы не встретили ни одной деревни, – говорил немолодой усталый офицер в сине-белом мундире. – Замок севернее вас, у излучины маленькой речки с красивым мостом, будто вымер, ворота заперты наглухо. Затем ветер усилился, и даже город пропал из виду. Видимо, мы умудрились пройти мимо него, как прошли мимо деревень. Хорошо, что смогли держаться выбранного направления и пришли к вашему замку: его башня была видна словно бы поверх этого бурана. Благослови вас Бог, господин граф: мы могли бы погибнуть, если бы не ваше милосердие.