На Фабиана и Себастьяна* мороз ударил такой, что пока я несла ведра от колодца, краешек воды начал схватываться тоненькими льдинками. Одно утешало: это последние холода до весны. Скоро святая Анежка взмахнет рукавом и велит возвращаться жаворонкам*: они услышат ее за тридевять земель и сорвутся в путь к родным местам. Серые певучие мужи прилетят первыми, еще до того, как сойдет снег, – занимать местечки получше да поджидать там скромных домовитых женушек, которых встретят песнями.
– Холодно, Цветочек? – Губертек был тут как тут. – И мне холодно, а вот кабы ты согрела…
– Если до Фабиана цыган в поле не замерз, то уже и не замерзнет*! – отбоярилась я.
– Гляди, ясочка, летом тебя посватаю, – так следующая зима тебе жаркой выйдет.
Я не ответила – замаялась уже отвечать. Когда-то он сказал мне, что с девками говорить не о чем, – а только у самого все шуточки были лишь об одном. Если каждый парень, влюбившись, делается таким дураком, то Боженька меня сохрани от их любви!
–Эти вернулись, – на кухне тетка Эльжбета обернулась ко мне от печи. Видать, не хотела звать пришельцев по имени, чтоб беду не накликать. – Ганс сказал. Битые, говорит, трепаные, офицеров ни одного, и самих едва с полста. Погрелись в корчме с часок, раненых оставили, кто идти не может, и дальше побрели, в Домажлице иль подале куда, даже мороз не стали пережидать. Важное, знать дело, – своим сказать, что разбили их. И слава тебе, Господи, пусть себе мимо идут…
На другой день мы поняли, что дело было не в важном донесении. Разбитые баварцы спасались, а по пятам за ними шел ад, которого я ждала и боялась еще со Святок.
***
Они вошли в деревню в полдень – уверенно, как в свою. Два не то три десятка – куда больше за недобитыми вдогон посылать? На простых невысоких лошадках, смуглые и черноусые, в широких штанах и турецких шапках, многие в красных плащах. Черти из сна, что шли мимо горелых руин. «Ке-ке-пекельники! – надрывался в моей памяти черный кочет с бельмами вместо глаз. – Пекельники, висельники!», а убитое дитя с крестиком на шее смотрело на меня сквозь святочную метель… Я, вздрогнув, прильнула к окошку в верхнем коридоре замка. Как это со мной уже бывало, со страху я видела и слышала лучше других.
Командир пришедших с небольшой компанией остановился у дома старосты. Дед Хвал вышел к нему, они о чем-то заговорили, затем из середины отряда вытолкнули вперед солдата – избитого, с волосами, слипшимися красным, со связанными за спиной руками… ясное дело, в уже знакомом нам сине-белом мундире.
Прочие пришельцы пошли по деревне. С десяток завернули в корчму, и вскоре оттуда раздались крики. Раненых, что оставили баварцы, вытолкали наружу, одного, который, видать, заспорил, застрелили на пороге, прочих скинули в снег, окружили, принялись бить ногами. Корчмарь, получив пинка, скатился с крыльца следом, внутри завизжала Агата…
С этой минуты пошла адская потеха. Снег у корчмы сделался красным: раненых рубили саблями. Дед Хвал упал у своего порога от удара кулаком в лицо, командир перешагнул через него и вошел в дом. Его люди кинулись кто за ним, кто к сараям, а кто к ближнему дому на мельнице… К дому, где жила семья моей Ленки и она сама. Я отскочила от окна.
– Стой, говорю! – дядька Ганс обхватил меня сзади. – Чем ты поможешь?.. Твоих не тронут, с вас и брать нечего, да и изба на отшибе.
– Ленка, – всхлипнула я, вырываясь. – И ее маленькие!
– Помогай им Господь, – вздохнул старший слуга, крепче сжимая руки.
В этот миг где-то над замковыми воротами, выпалила пушка. Грабители, что не успели еще войти в избы (или кто уже выходил, волоча курей или мешок зерна), на миг остановились и обернулись к нам. Потом продолжили: эка невидаль, из замка ничем серьезным им грозить не могли.
– Вишь, Войтех ворота перекрыл и выпалил. Так, для острастки: видим, мол, – дядька Ганс держал меня крепко, говорил на ухо. – Щас все слуги с ружьями на стены, но до драки не дойдет. Они переговорщика отправят, увидишь.
Только перед тем, как кого-то отправить, пришельцы в красных плащах успели многое. Ворваться в хаты. Зарубить одного из мужиков, который пытался не впустить их. Несколько раз выстрелить: в кого, я не видела, только кричал кто-то. К дому старосты приволокли от корчмы троих оставшихся солдат, связанных, как бараны перед продажей.
А еще двое, что были с командиром, выволокли из дома на мельнице Ленку и ее мать – растрепанных и избитых. Обеих женщин и старосту связали и бросили в снег, какой-то боец прицелился из ружья… В хате заходились в крике Ленкины младенцы. Ленка попыталась вскочить, – боец швырнул ее обратно ударом кулака. Большой старостин пес прыгнул, натягивая цепь, пытаясь схватить врага зубами, – и враз затих, получив пулю в голову.