«Мужикам обороняться, бабам прятаться, ага, – я сжала кулаки. – Уж я спрячусь, еще как! Так что не найдете. Может, и вернуться успею…».
Я храбрилась и загадывала лучшее, однако, душа моя падала куда-то в пятки.
– А кто они, господин граф? – подал голос Губертек. Надо думать, это вопрос был на уме у всех, однако спросить решился только он. – Кто на нас напал? Неужто правда турки?
– Пандуры, – граф назвал незнакомое слово презрительно – как выплюнул. – Так их называют. Несколько полков этих… воинов были набраны на турецкой границе в самом начале войны и зачастую идут в авангарде австрийской армии. Или используются для вылазок на территорию неприятеля, разведки, преследования и тому подобного. Этот отряд шел вдогонку за остатками разбитого баварского корпуса, один из солдат – не то отставший, не то дезертир – попал им в руки и привел их сюда… Теперь всех нас – и меня, и жителей деревни – обвиняют в государственной измене: мы дали приют баварцам, а потому считаемся врагами.
– Вот и нечего было привечать эту шваль, – прошипела рядом со мной Зузана.
– Уймись, – так же тихо оборвал Ганс свою родственницу. – Я сам баварец, если забыла.
– Впрочем, в данном случае вопрос нашей вины перед государством решается деньгами, – продолжил хозяин. – Они запросили выкуп за жизнь моих людей и сохранность владений. Дали два часа, чтобы его собрать. У меня не так много наличных, но я в состоянии заплатить: господа пандуры с радостью примут часть суммы фамильными драгоценностями. Мне понадобятся два добровольца, которые отнесут выкуп их капитану.
Люди зашептались, загомонили. Я чуть было не шагнула вперед (вот, мол, и возможность!), но вовремя оборвала себя: кто меня, девку, возьмет на такое дело? Да и надежнее будет тайком да своим ходом.
– Я пойду, Ваше сиятельство, - почти сразу отозвался дядька Ганс, выходя вперед. – Старший слуга перед пришлыми ответ держит, все как положено. Как представитель дома.
Вид у него был не испуганный и не отчаянный – важный, как всегда.
– Не ходи! – отчаянно всхлипнула Зузана, вцепляясь в его рукав.
Ганс посмотрел на нее не зло – удивленно, и служанка, застыдившись, убрала руку.
– А и я схожу! – Губертек встал рядом с Гансом, уперев руки в бока. – Семь бед – один ответ.
Он покосился на меня: не кинусь ли так же, остановить? Я не кинулась, однако посмотрела с благодарностью: храбрый парень, чего уж, этого не отнять.
– Спасибо, друзья, – молвил старый барин. – Я рад, что на моих людей можно положиться в трудную минуту.
– Concede, misericors Deus, fragilitati nostrae praesidium**, – затянул господин капеллан. – Помолимся, дети мои. Первым делом – помолимся за наши души и души обитателей деревни, и только потом будем собирать выкуп и готовиться к обороне.
***
– Лошадей на замену нет, господин офицер, – старый смотритель почтовой станции вблизи городка Кам даже не стал спрашивать, куда и зачем он едет. – Ничего нет: ни лошадей, ни еды, я здесь один, да и меня тут скоро не будет, подамся от греха в Регенсбург. Можете немного погреться и дать отдых коню, пока есть такая возможность.
Молодой граф благодарно кивнул, бросил старику поводья и прошел в дом. Обычный деревенский дом, где конюшня или хлев были под одной крышей с людским жилищем, отделенные бревенчатой стеной, и дыхание людей и животных смешивалось теплым уютным облаком, просачиваясь наружу через солому или дранку кровли…
Почти такие же избы были по ту сторону перевала, в трех деревнях, принадлежащих его семье, и еще в десятках таких же приграничных поселений. В одной из них, на самом краю леса, благословенным майским днем или темной звездной ночью, родилась маленькая ведьма, удалой рыжий водоворот, его названная сестра… Она в замке, она в безопасности, отец клялся, что будет беречь маленькую служанку, – отчего же его сердце готово выскочить наружу между ребер и мчаться спасать ее от чего-то неведомого, не дожидаясь, пока отдохнет конь?!
Лес кругом молчал, хотя уж он-то знал ответ. Стены древнего замка Кам, маленькой крепости на военной дороге из Богемии в Пфальц, на фоне леса и неба казались черными. Пережившие множество осад и битв***, они знали все об опасностях жизни вблизи границы и охотно делились с ним обычным для военного времени мрачным предчувствием.