– Вы присягнули новому королю, – прервал его мысль пришлый юнец.
Очевидно, далекий от упаднических мыслей, парень никак не оставлял надежды воззвать к его долгу. Бог знает, откуда он такой взялся и куда следовал, но выглядел этот офицерик типичным авантюристом. Тем, кто, несмотря на молодые годы, успел послужить и одной, и другой стороне, но, видимо (опять же, благодаря свойственной юнцам сентиментальности), не успел окончательно растерять человечность, а потому сочувствует крестьянам, которых жгут и громят пандуры.
– Верно, – кивнул командир. – Месяца полтора назад я подписал бумагу, доставленную курьером. Принял, так сказать, к сведению, что власть сменилась. Однако, поскольку за этим ничего не последовало, – то есть нам не прислали ни оружия, ни пополнения, ни даже какого-нибудь нового баварского командира, – я счел, что на этом все. Наш новый король, насколько я знаю, далеко: сидит во Франкфурте, беседует по душам с французским маршалом и ждет волнительного момента, когда родной брат архиепископ коронует его императором*. Ему нет ни малейшего дела до того, что здесь творится, а потому моя ему преданность не распространяется так далеко.
Молодец слушал молча, сжав челюсти до проступивших желваков, – надо думать, еле сдерживал ругательства и душил, так сказать, благородные порывы в их источнике. Что ж, его можно было понять: все когда-то были молодыми и добрыми.
– В конце концов, я попросту не смогу помочь этим несчастным, – вздохнул командир, чуть сбавляя тон. - Как видите, в гарнизоне нас всего пятьдесят человек. Было сто, так и то половину перебросили на фронт. Если пандуры завтра придут сюда, – мы не отобьемся, несмотря на сносное состояние городских укреплений. Опережая ваш вопрос: в Клатау и дальше ситуация примерно та же. Когда сталкиваются интересы больших стран, задачи решаются по-крупному, а потому правителям едва хватает людей и оружия на масштабные операции. На удержание или штурм столичных городов, создание линий обороны и так далее. То, что в приграничных поселениях могут иметь место локальные инциденты, вполне понятно и, увы, не является проблемой властей. Кстати говоря, Его преподобие настоятель обители святого Фомы уже обращался к нам с просьбой о защите: он опасается нападения, а потому решил не дожидаться, так сказать, пока жареный петух клюнет. Ему я ответил ровно то же, что и вам, хотя он, в отличие от вас, предлагал мне неплохие деньги…
– Хорошо, – оборвал его юнец. – Тогда я попрошу вас дать нам оружие.
– Послушайте, молодой человек, – командир снова вздохнул. – Даже если я отопру вам арсенал, в котором у меня двенадцать ружей на замену, мортира без лафета и бочка пороха, то кто будет сражаться всем этим добром? Мои бойцы остаются на месте, а с вами я вижу только одного крестьянина, который вряд ли знает, с какой стороны заряжать ружье.
– В течение пары часов я соберу ополчение! – уверенно заявил парень.
– Сомневаюсь, – командир гарнизона криво усмехнулся. – В такое время каждый озабочен лишь сохранностью собственной шкуры. Идите с Богом, молодой человек.
***
До мельницы я дошла по заледеневшей реке, под навесом обрывистого с нашей стороны бережка, – чтоб и следов сверху было не видать. Омут, скованный льдом, замершее колесо: в такую стужу нечего и опасаться, что под ним спит водяной. Даже если и спал, то при виде чертей в красных кабатах занырнул поглубже и притаился. Наверху было шумно: разговоры, смех, плач, заполошное кудахтанье кур, которым, надо думать, сворачивали шеи, чтобы ощипать и зажарить. Стараясь быть как можно бесшумнее, я вскарабкалась наверх.
Дверь была открыта настежь: мельницу обыскали в самом начале, внутрь, однако, было не пробраться, – пекельник-часовой маячил поодаль. Теперь я хорошо могла разглядеть его турецкую рожу с крючковатым носом, длинные черные усы, две косицы, свисающие по сторонам из-под шапки… А также ружье в руках, два пистолета за поясом, саблю на боку. «И много ты навоюешь с одним самострелом против толпы таких же? – прошептал насмешливый голос в моей голове. – Молись, чтоб не сесть на привязь рядом с Ленкой».
Я застыла, прижавшись к сходящимся бревнам на углу, стараясь не дышать и заставляя сердце стучать потише: у чертей, должно быть, тонкий нюх и чуткий слух. Видимо, стражник и впрямь что-то почуял: дошел до мельницы, заглянул внутрь. Впрочем, искать всерьез не стал – вышел вон и запер дверь, задвинув засов.