С моего угла все было как на ладони. Перед домом старосты горел костер, у которого грелись черти. Ленка так и сидела, привязанная к колу рядом с застреленным псом, и даже отсюда было видно, как ее колотит дрожь, – от холода, от страха или от всего вместе. Ее пока не трогали: совсем рядом затевалось судилище.
С нижнего сука раскидистой одинокой сосны, что росла перед домом, забирая корнями воду из погреба, свисали три петли, внизу была положена доска – одним концом на валун у корней, другим на колоду для рубки дров. Троих пленных баварцев пинками загнали на доску. Накинули на шеи петли, однако, вешать пока не спешили, – может, думали и за них взять выкуп? Командир чертей прошелся вдоль строя висельников, усмехнулся, пихнул одного кулаком в грудь – в шутку, но на ногах тот едва удержался. Что-то сказал своим, и к виселице вытолкали еще одного баварца – того, что пекельники приволокли с собой.
– Давай, дезертир, – главарь подтолкнул пленного к его товарищам. – Вышибешь из-под них доску – пойдешь на все четыре стороны, обещаю. Если сделаешь с первого удара, я даже подарю тебе один золотой в счет щедрости здешнего хозяина.
Солдат, совсем молодой парень, смотрел с ужасом и не делал ни шагу.
– Что задумался? – продолжил пекельник. – Ты уже предал своих: сначала сбежал, потом привел нас сюда, чтоб мы их убили. Видишь, троих припасли для тебя.
Баварец отступил назад и отчаянно замотал головой:
– Нет!
– Повторишь еще раз? – улыбнулся черт, плавно вытягивая из ножен саблю.
– Нет… – тихо повторил солдатик, сжав кулаки и зажмурившись.
– Что ж, на нет и суда нет.
Пекельник сделал настолько быстрое движение, что клинок сабли словно размазался в воздухе. Пленник рухнул на снег двумя частями: отдельно тело, что упало на колени, потом навзничь, отдельно голова, что откатилась в снег у крыльца – почти к ногам деда Хвала. Ленкина мать подавилась криком, разбойники захохотали. Один из них пнул голову в висок, та отлетела обратно к виселице, прочертив в снегу кровавую полосу.
К главарю меж тем подбежал один из бойцов, что нес стражу с другой стороны, о чем-то заговорил, командир кивнул. К дому старосты в сопровождении двух пекельников вышли наши переговорщики дядька Ганс и Губертек, – у каждого в руках мешочек, который стоил, надо думать, дороже большого барского поля и всего жита с него.
– Ну, глянем, дорого ли ваш граф вас оценил, – командир чертей отдал один мешок адъютанту, в другом начал рыться сам. Высыпал пару монет на ладонь, одну попробовал на зуб, повертел в руках ожерелье с красными каменьями, сунул за пазуху.
– Что ж, добро, – похоже, главный остался вполне доволен. – Можете передать своему хозяину, что он прощен именем королевы. Мы уйдем отсюда на рассвете, – у меня никакой охоты таскаться по перевалу ночью. Как и договаривались, деревня и замок останутся целы, убивать холопов тоже не станем. Идите… Хотя нет, стойте. Чтобы мы окончательно забыли о вашем грехе, вы должны его искупить, верно?
Даже отсюда я видела, как побледнел дядька Ганс, как испуганно переглотнул Губертек. Главарь рассмеялся, – чего б не смеяться черту с полными карманами золота?
– В вашем селе привечали баварцев, потому будет справедливо, если вы сегодня поработаете палачами, – продолжил он. – Ты, мужик, сразу видно, трус, – а вот ты, молодой... Повесишь этих – свободны оба, – пекельник кивнул своим: – Отойдите, вы. Барабанщик, музыку!
Черти расступились, и Губертек шагнул к виселице.
– Давай, холоп, – главарь весело скалился. – Троих одним ударом, словно в сказке!
Боец с барабаном отбил дробь, и конюх с силой пнул доску, которой едва касались ноги пленных. Три тела закачались в петлях: один обмяк сразу же, его узкие штаны набрякли влагой, двое успели дернуться. Черти заулюлюкали, даже мой страж оскалился: куда до охраны, раз пошла такая потеха.
– Баварцы умирают, как псы, – командир брезгливо сплюнул на желтый снег. – Если в селе есть бабка-шептуха, пусть летом поищет на этом месте мандрагору**… Эй, там, налейте палачу! И развяжите уже заложников, все по-честному.
Откуда-то появилась ополовиненная бутылка с мутноватым пойлом, один из пекельников протянул кружку… Заложников, впрочем, отпускать не торопились.