Подруга выбежала мне навстречу, прижимая к груди обоих младенцев. В хате Ленкина мать пыталась сдвинуть с места тяжелый сундук, – тот самый, в котором моей богатой подружке копили приданое. В углу у печи затоптанной жабой, кряхтя и силясь подняться, распласталась старая тетка Вацлава – бабка-шептуха, это ей главарь пекельников обещал мандрагору под виселицей. Сверху упала горящая головня, я походя затоптала ее сапогом, присела, упираясь ладонями в боковину сундука, поднатужилась... Сундук встал на свое законное место в углу, Ленкина мать рванула на себя тугую крышку подпола, и ее многочисленные дочки наперебой полезли наверх. Ганка, старшая, помогла выбраться маленьким, храбрая Барунка поспешила на помощь тетке…
В этот миг с севера, от замка, громыхнула пушка: видать, несколько чертей выехали-таки на дорожку, и дядька Войтех выпалил им в спины картечью. Молясь про себя Пресветлой, чтоб их убило побольше, я прихватила в углу две бадьи и выбежала наружу. Зарубленного старосту кто-то уже сволок с крыльца, – теперь он лежал прямо под окнами своего дома, глядя застывшими глазами на горящую крышу. Пропитанный кровью снег у завалинки казался просто темным… Кругом суетились люди: кто мчался за водой к полынье, кто багром сталкивал в снег куски пылающей кровли, кто выводил из сарая перепуганную скотину. Ни пекельников, ни пришедшего нам на помощь кавалерийского отряда не было видно, – их скрыл от нас поворот дороги и деревенские дома, целые и горящие. Корчма на тракте тоже пылала, красные бегучие отблески огня ложились на синий впотьмах снег ближнего поля.
– Они к лесу поскакали, мимо замка, вооон туда! – одна из деревенских девчонок, у которой от волнения язык не держался за зубами, указывала в сторону поля и Австрийской дороги. Туда, где на границе деревни и леса, чуть на отшибе, стояли несколько хибар, в том числе и моя. Где чуть дальше, в густом перелеске, от большого тракта ответвлялась старая дорога, ведущая к Вшерубам и перевалу. – Сперва турки, а за ними мужики на лошадях. Нет, не солдаты, только впереди несколько в мундирах. А пока турки к дороге мчались, из замка по ним из пушки выпалили. Пятеро наповал, так-то…
– Держи! – я сунула оба ведра ей в руки и помчалась через деревню в ту сторону, – огибая горящие хаты, сталкиваясь с людьми, что пытались унять пожар, пока все не выгорело.
Когда я выбегала из-за костела, над лесом в той стороне взметнулся столб пламени, послышались выстрелы, крики, ржание лошадей… Несколько раз грохнуло так, что у меня заложило уши. Там, на ведущем сквозь лес тракте, в ста шагах от моей хаты, шел бой.
Наша часть деревни не горела, – видать, пока пекельники домчались сюда, у них кончились факелы. Однако светло было и здесь: горели крыши с той стороны села, совсем рядом горело что-то в лесу – да так, что пламя взвивалось выше сосен, севернее по дороге пылала крыша корчмы. С невидимого мне лесного пути грохнули еще несколько выстрелов, донеслись голоса, ржание перепуганных лошадей… Вот и наша хата: целая, не разоренная, слава Пресветлой, дверь и ставни заперты, Белый надрывается на цепи. Я перекрестилась…
Пекельники узкой колонной вынеслись на галопе из леса, подсвеченные пламенем сзади, – черные фигуры злых духов, вылетающие из пекла. А навстречу им поперек дороги и поля уже вставала короткая тройная линия стрелков: я, ведьма, видела их прекрасно, черти, которым светило в спину, – кто знает? Как и сказала девчонка, это были не солдаты: обычные мужики, одетые кто во что горазд, вскинули ружья, прицелились. Солдат в мундире средь них был только один, – он-то и командовал.
– Первая шеренга, огонь!
Залп грохнул чуть вразнобой, несколько чертей упали, заполошно заржали лошади. Впрочем, повернуть назад, в пламя, им было никак невозможно.
– Вторая, огонь!
Второй залп, еще несколько упавших врагов, – впрочем, на сей раз они успели ответить слаженным огнем из пистолетов; кто-то из мужиков, вскрикнув, повалился в снег.
– Третья, огонь!