Поутру дядька Ганс, как обычно, сидел на кухне – усталый, но еще более надутый, чем всегда: аж чуть ли не лопался от важности. Тетушка Эльжбета подливала ему пиво, испуганно и восхищенно глядя на героя.
– Вот так-то, бабоньки, прогнали мы врагов, а там и подмога подоспела: офицер какой-то, городские, да мужики из сел. Всех турков у леса положили, а было их четверть сотни. Только были то, бабоньки, вовсе и не турки, а какие-то еще, кто супротив баварцев за молодую королеву воюют. А потому хозяин велели нам молчать, как рыбам. И не нехристи они вовсе, а добрые католики навроде нас с вами, потому и погребли их по-христиански. Ничего, с вас тоже клятву возьмут, чтоб не болтали, а то знаем мы ваши бабьи языки.
– Да о чем нам болтать-то, – начала кухарка, – коли мы не видели ничего?
– Уж найдете, о чем, – слуга подкрутил мокрый ус. – Сорочье дело нехитрое. А ты, Кветка, Губертека-то не шибко строжи, – вот уж кто храбро сражался.
Я промолчала. Видала я его сражение – стакан водки да висельники в петлях.
К полудню хозяин и впрямь собрал нас в часовне и велел поклясться на Святом писании, что будем молчать о случившемся, иначе и ему, и нам не сносить голов. Однако, шила в мешке не утаишь, особо когда то шило так велико.
Трофейные турецкие ружья и пистолеты, сложенные в одной из комнат замка, – а сколько таких же забрали в город? Кривые ножи у нескольких мужиков: с рукоятей срезали приметные надписи, а только здесь таких клинков сроду не делали. Новые сапоги у одного и другого: покойникам-то они к чему? Лошади, – у пекельников были неказистые, простые и выносливые лошадки, теперь они пригодились крестьянам в хозяйстве. Наспех перекрытые поверх обугленных стропил крыши, горелые пни по сторонам дороги…
И большая могила средь леса – ровно на том месте, где уже был поклонный крест над схороненными в незапамятные времена еретиками*. Говорят, мужики долго жгли костры на поляне, а потом полдня долбили кирками мерзлую землю. По приказу старого барина господин капеллан отслужил там молебен.
Чтобы пекельники больше не ходили здесь ни живыми, ни мертвыми.
----
*Сцена с «могилой еретиков» описана в романе «Лети за вихрем», в главе «Кости и ветви» и чуть далее.
Глава 34. КРОВЬ
Около полуночи всадник на белом коне миновал Бишофтейниц* и двинулся дальше на северо-восток – дорогой, ведущей меж лесов и полей, мимо спящих сел. Он не мог задержаться в ни в одном из них, усталый конь был не в силах двигаться быстрее, а за ночь надо было уйти как можно дальше. Вполне тривиальная задача – если бы не Другой.
«Если ты достаточно умен и умеешь убеждать, – ты можешь сделать что-то из ничего. Заставить людей сражаться орудиями, когда нет оружия. Разбить лучшее войско силами ополчения, создать из мужиков и горстки солдат зачаток непобедимой армии. Победа заставила бы их поверить в свои силы, – а вера размером с горчичное зерно может сдвинуть любую гору. Зачем ты ушел? Зачем оставил тех, кто был готов за тебя сражаться?..»
Если бы голос говорил извне, он мог бы зажать уши. Однако эти слова звучали в голове – в такт с ударами крови, с короткими толчками пульсирующей боли в плече, где пуля засела в мышце. Кровь и голос – голос крови… Памятка о его небольшой, максимально жестокой и вполне успешной военной кампании: цель достигнута, потери минимальны, почти нет убитых… «Почти» – какое красивое слово, не правда ли? Имеются раненые, – чего ж удивляться, что случайный командир ополчения вошел в их число?.. Ты сам никого не убил, вот как? Только не обманывай себя, чистоплюй: твои руки остались чисты лишь оттого, что кто-то убивал за тебя…
В данном случае рана была во благо. Случайная: один из горожан стрелял из пистолета в последнего пандура, но пуля досталась его противнику. Пустяшная: пуле на излете не хватило скорости; она вошла в мышцу, прошла мимо кости и завязла в мясе. Любой фельдшер или даже цирюльник вынет ее щипцами в два счета. Однако, Провидение знало, что делает, направляя этот кусочек свинца: боль отвлекала. Превращала человека в страдающее животное, которому нет дела до верхних надстроек разума. Отнимала возможность здраво мыслить, – но и не позволяла тем, кто ждал своего часа, мыслить за него.