Молодой граф покачал головой: острой нужды в обладании оружием он пока не чувствовал, да и на фоне всего прочего его отсутствие было действительно мелочью.
«Вчера я посетил церковь святых Иоанна и Павла, где похоронены несколько дожей, – продолжил он, макнув перо в чернила. – Великолепные алтари и мраморные колонны слышали мои молитвы о вашем здравии, отец мой…».
«По вечернему времени там было почти пусто, но, видимо, я выгляжу так заманчиво, что нищие у входа чуть ноги не переломали, бросившись просить милостыню, – этого, определенно, писать не стоило, а потому слова так и осталось словами, не дошедшими до бумаги. – Разумеется, в церковь я вошел уже с полупустым кошельком: что бы ни говорил господин аббат про существующую здесь гильдию профессиональных нищих, людское горе – горе везде».
Какая-то бедно одетая худая женщина, – он не помнил точно, была ли она на паперти с прочими, – шагнула к нему от дверей, когда он выходил наружу. Молодой граф, не глядя, протянул ей цехин, в ответ женщина поцеловала его руку и расплакалась. Это совершенно точно не было актерством попрошайки – скорее, походило на отчаяние. «У вас горе? – участливо спросил граф. – Болезнь? Долги? Вот, возьмите. Надеюсь, этого хватит». Он отдал ей кошелек, в котором еще бренчали вполне приличные остатки суммы, выданной ему «на дорожные расходы». Он ушел, не дожидаясь ответа, – да и что могла ответить несчастная, которую душили слезы? Он до сих пор ощущал их горький след на ладони…
«Вечером мы отправимся в театр Сан-Самуэле, чтобы послушать оперу и, разумеется, передать ваше письмо и подарок маэстро Порпоре», – юноша вздохнул не в силах написать хотя бы еще одну строку спокойного письма, призванного возвестить, что у него все, абсолютно все, в порядке.
«Ладно, остальное потом, – добавил он про себя. – Когда будет, что рассказать про театр. Признаться, этот город шокирует меня настолько, что я должен тщательно взвешивать слова, чтобы не шокировать ненароком уже вас, мои родные...».
Как это бывало ранее, слов отчаянно не хватало: то, что он чувствовал впереди, то, что висело в этой суетливой атмосфере, было невозможно оформить в обычную речь.
-----
*очень "характерное" венецианское рекламное изобретение: каталог "элитных" куртизанок с адресами и приемными днями. Негласно издавался с 16го века, постоянно проходил "актуализацию")
**платье из белого муара и жемчужное ожерелье – "атрибуты" приличной венецианки из богатого семейства. Куртизанки не имели права так одеваться, раньше за такое строго наказывали. Но то раньше, а то 1740й)
***La Serenissima (Сиятельная) – главный эпитет и чуть ли не слоган Венеции.
Глава 3. ЖИЗНЬ
Аккурат на святую Барбору* в замок доставили письмо: молодой барин с компаньоном добрались до какого-то большого города на море, где задержатся до весны, а уж оттуда будут путешествовать дальше.
– Вот теперь, милые, у нас работы прибавится, – говорила Эльжбета, разжигая огонь в печи. – Теперь-то ему дорогу никто не замоет, не заметет.
На другой день мы наполнили бельем большие корзины и на телеге вывезли через подъемный мост. Тут, чуть дальше ивовых кущей, у заглубленного русла Загоранки стоял навес, защищавший от непогоды, и мостки, у столбов которых речная вода свивалась воронками-водоворотами. Привезенное замочили в кадках, а на другой день пришел черед валков и стиральных досок. Эльжбета не стирала: с мытьем белья управлялись мы с Зузаной, жена старшего конюха и две бабы из деревни. Несмотря на промозглую зимнюю сырость, от работы было жарко, – к тому ж, рядом горел костер под чаном для кипячения.
– Кулаком три, не пальцами, – поучала меня конюхова. – Не то до крови сотрешь, а щелок в мясо разъест. Учись-учись, девка, покудова денег не беру.
Ее пальцы были корявые, как веточки, покрытые задубевшей корой: конюхова была прачка хоть куда и мастерица варить щелок из просеянной золы. Она же клала белье в бочку, перед тем поместив на дно березовые сучья, прикрытые куском старого сукна: вниз тяжелое, поверх рубашки да юбки, сверху опять сукно.