«Глупец…», – прошептал Другой. «Еще поумнею», – уверил его Альберт.
Мысленно попросив прощения у усталого коня, он ударил пятками в его бока. Пес радостно бросился следом, и его незамутненное счастье было единственным, что согревало эту застывшую ночь.
***
Никто не следовал за ним, а потому утром Альберт наконец остановился на постоялом дворе в Хотешове. Он понимал, как выглядит: чужестранец, одинокий молодой военный, совершено измотанный, на чуть ли не падающем коне, да еще и с собакой, – не то курьер, не то чей-то адъютант с поручением, не то уцелевший в сражении боец.
Хозяин постоялого двора не слишком любил таких, но предпочитал не наживать себе проблем. К тому же, измученный путник заплатил без разговоров, после чего, выпив кружку подогретого вина, взял ключ и удалился в предложенную ему комнату.
Днем хозяин зашел спросить, не надо ли ему чего. Постоялец не отозвался, а потому вечером хозяин отпер дверь своим ключом и нашел его в довольно плачевном состоянии – бредящим в беспробудном сне. Впрочем, он был порядочным и сердобольным человеком, а потому перевез молодого офицера в больницу к монахиням** и даже заплатил им. Почему бы не быть щедрым, когда вывернул у постояльца карманы?
***
Томаш всегда набирал воду до рассвета. С одной стороны, ходить впотьмах к лесному ключу дело глупое, а то и гиблое: водяницы и прачки если кого и не любят – так это молодых парней, из-за которых сгинули их девичьи душеньки. А с другой, – не мужское это дело по воду ходить, а потому не стоит никому показывать, что он сам справляет бабью работенку. Но как быть, если он жалеет немую мать, у которой болит спина, а младшая сестрица Кветка служит в замке? Вот и приходилось выбирать между страхом и бесчестием, и Томаш выбрал страх. К тому ж, стояла зима, а зимой белые прачки, как известно, спят в речных омутах или болотных бочажинах – и правильно, тоже не дуры, что им делать на льду?
С тех пор, как Томаш побывал в сражении, он казался себе не в пример более сильным, храбрым и удалым. Не хуже старшего брата Петра, что второй год в солдатах. И уж точно лучше среднего Гинека, что был в последний миг спасен от армии, пошел в примаки к старостиной семье, а все сражение проторчал вместе с тестем на заработках в Клатовах. Зато он, Томаш, сражался как надо. С самого начала сопровождал господина офицера, – кабы не его, Томаша, донесение, не было бы ни ополчения, ни драки, ни победы. Впервые в жизни держал ружье и даже разок выстрелил, потом добивал топором упавшего у засеки тяжело раненого пандура (слово-то какое мерзкое, в самый раз для нехристя с Туретчины!). Ну и карманы у дохлого вражины обыскал впотьмах, не без этого.
Там, в кармане нехристя-командира, он и нашел это ожерелье – дорогое, из оправленных в серебро красных каменьев. Нашел – и тихонько переложил себе за пазуху, думая потом отнести в замок… Или не отнести. Бог весть, где вражина награбил эту красоту, а у господ своих драгоценностей тьма, Кветка соврать не даст. Такое, говорят, можно продать задорого, – только знать бы, кому. Томаш слыхал, есть на то какой-то жид в городе, – однако, идти к нему было страшновато. Словом, Томаш, честный хороший парень, так и таскал ожерелье при себе. Иногда, правда, доставал полюбоваться, когда никто не видит. К примеру, когда ходил впотьмах по воду, про себя читая заговор от нечисти.
На сей раз Томаш понял, что бабка Магда мало знает про прачек: зимой они вовсе не спят. Когда парень набрал обе бадьи и решил было передохнуть, а заодно полюбоваться, как играют первые лучи солнышка в прозрачно-красных, что твое вино, камушках, он почуял на себе взгляд. А потом и увидел, и услышал.
Женщина стояла наверху, на склоне у края тропинки, и была вовсе непростая: тощая, бледная, в черной господской одеже, словно вдова или монашка.
– Эй, – голос у ней был обычный, хотя и гордый, словно у барыни. – Подойди ко мне.
Томаш пригляделся и подумал, что, наверно, она все же человек. Нечисть мороза не чует – куда ей, коли кровь холодна? – а эта вся дрожала, словно просидела полдня в сугробе.
– Да, сударыня, – он поклонился и с опаской подошел ближе, оставив оба ведра у ключа.
– Я знаю, ты прячешь нечто, – сказала женщина, а глаза у ней были чернущие, как у смерти самой. – Что-то, что тебе не принадлежит.
– Нет-нет, я ничего не прячу. Я честный человек, – Томаш соврал прежде, чем подумал.
– Здесь было сражение, – странная барыня покачала головой. – В котором было утеряно ожерелье красного камня. Когда-то оно принадлежало мне. Верни его.