...«Сестра Мария», – значилось на могиле. Это не ее имя, это могла быть любая другая! Ванда, ее звали Ванда, это имя дала ей мать, – без раздумий, по святцам… «Я скажу вам, пан рыцарь, – голос низкорослой полной монашки дрожал от страха, но, в отличие от аббатисы, она смотрела ему в глаза и могла видеть в них горе и ярость. – Ваша сестра умерла не своей смертью. Не надо думать, что монастырь самое безопасное место для девушки»…
– Нет! – рука бредящего перехватила руку монахини, сжалась. – Сгинь, ворона!
– Добрый день, святые сестры, – женский голос, гораздо более звонкий и уверенный, чем шепот монахинь, раздался с порога. – Мне сказали, здесь у вас молодой военный?..
– Это ваш родственник? – спросила одна из монахинь. – Вы можете подойти и взглянуть.
Шелест подола по гладкому камню.
...Он помнил: пол здесь был местами щербат, но всегда чисто выметен и отполирован руками бессловесных послушниц...
– Да. Наконец-то я нашла его, Господи… Он здесь, господин хирург!
Альберт смог стряхнуть с себя липкую паутину грез и открыл глаза. Две монахини сидели рядом с его койкой. В трех шагах стояла госпожа Сивилла, а в дверях замер незнакомый тощий мужчина в иссиня-черном парике.
– У нас есть свой фельдшер, – старшая из монахинь неодобрительно покосилась на визитера. – Отец Амброзий будет завтра. Или вы желаете забрать отсюда вашего больного?
– Напротив, – Сивилла покачала головой. – Я желаю, чтобы моего родственника лечили здесь, в этом уединенном месте. Выделили ему отдельную келью, где с ним мог бы находиться мой врач и я сама.
– Вы не можете этого требовать, – монахиня нахмурилась.
– Отчего же? Могу, – ответила женщина в черном. – Я пожертвую свою фамильную драгоценность на убранство чудотворной иконы Божьей Матери: пусть она с неба бережет болящего, а мать-аббатиса будет благосклонна к нашим просьбам.
Она протянула руку. Солнечный луч из неплотно зашторенного окна коснулся камней рубинового ожерелья, и блики заметались по стенам – красные, как отблески пламени.
...Сполохи огня по стенам монастыря – гори, воронье гнездо. Полные телеги обоза, поднятые борты возов, пушки в бойницах, одинаковые кресты на монастырском кладбище, где каждая вторая умершая – сестра Мария... Ванда. Ее звали Ванда!..
Сон снова затягивал его разум и память в кружащуюся воронку. Не время помнить, – сейчас за него вспоминал Другой.
***
Прохладная вода, чуть вяжущий вкус незнакомого снадобья.
– Дайте ему немного времени, сударыня, а затем – молитесь за него…
...Времени не осталось, песок из разбитых часов давно высыпался, и его унесло по ветру.
– Это не чумной карбункул, я уверен. Будь он чумной, у вас бы тут трупы лежали рядами. Чумой не болеют в одиночку. Раневой абсцесс, который необходимо вскрыть…
– Не корчь из себя умного! Гляди, если он умрет от твоего ножа…
– Боюсь, это произойдет в любом случае: воспаление запущено.
– Замолчи, поп!.. Впрочем, давай. Пытайся… Разошлись все, я сказал! Вон из шатра!..
Лезвие ударяет в самую сердцевину боли, рассекает ее надвое, – и из каждой половины мгновенно вырастает новая, десять новых, словно головы у дракона. Хлынувшая наружу горячая жижа, железный червь, грызущий внутренность раны…
– Ранение легкое, раневой канал очищается нормально. По моим прогнозам, все должно пройти без негативных последствий. Если, конечно, галлюцинации не сведут его с ума.
...Идти на свет – маяка, фонаря, луны; идти и сгореть, идти и сжечь...
Раненый вздрогнул, снова выныривая из свих видений.
– Тише, тише, – рука женщины в черном не держала ни губки, ни полотна, но от ее касаний боль отступала. – Вам пришлось немного потерпеть.
Огонь был просто огоньком свечи, голос крови молчал. Он снова закрыл глаза.