Он откланялся, ухитрившись даже это проделать презрительно-иронически, и отошел в сторону. Лоренцу вовсе незачем было знать, что у него на душе.
Глава 36. СВАТОВСТВО
Зимой копают долго, а хоронят быстро, – так вышло и на сей раз. Убитых в селе было всего двое: один заступился за жену и был зарублен, на другого упала горящая крыша. Еще трое погибли в перестрелке: мужик из Неволиц и двое городских, но тех забрали свои. Женщины были все живы. Целы ли – другой вопрос, которого особо не касались: подумаешь, эка невидаль, отряхнулась да пошла. Зато мужики и парни все как один смотрели героями: как же, воевал да жив, давай-ка уважай меня. О том, что сражались далеко не все, – ополчение-то было набрано в городе да в других селах, даже в тех, что не принадлежали нашим господам, – опять же, не вспоминали.
Особый почет был слугам из замка: «канониру» дядьке Войтеху, «переговорщикам» Губертеку и дядьке Гансу, ну и остальным, кого граф Христиан потом повел в битву. О том, что я тоже воевала и даже убила врага, никто знать не знал: у мельницы меня не видели (или не запомнили), а самострелы были у многих. Только волновало меня вовсе не это.
Братец Томаш, коли не врал, был первым, кто встретил на дороге «господина офицера». Того, кто собрал подмогу, добыл оружие, устроил засаду, храбро сражался и ушел, не сказавшись, кто он и откуда...
– Томаш, а ты его хорошо разглядел?
– Куда уж лучше-то! Добрый воин, хоть и молодой. Бравый, глаза горят, команды отдает, а как складно придумал-то все, а? Шутка ли, простые мужики весь их взвод положили.
– Томаш, а каков он собою? Волосом темный или светлый? Лет ему сколько?
– Кто о чем, а девка о парнях, – усмехался братец. – Хорош, да не по тебе, ясно? Да кто его помнит, темный ли, светлый. В парике, может, был… А может и нет. Шляпа точно была, и мундир синий. А лет ему… Ну, меня постарше точно. Лицо? Нууу, тут уж впрямь не харя холопская, а лицо, – как у благородных господ полагается. Говорю ж – офицер.
***
Меж тем весна приближалась, святой Матей*, как и положено, сломал лед. Не совсем сломал, правда, а так – надломил с краешку, а дядька Войтех помог ему топором, потому как служанкам снова пришел черед поработать прачками. В работе я была куда как ловчее, чем раньше, да и силы во мне прибыло.
– Замуж пора, – конюхова жена одобрительно смотрела, как я ловко тру ткань о ребристую доску, таскаю бадьи и насухо отжимаю тяжелые скатерти. – Уж эта не засидится.
Зузана зло фыркала, – она-то как раз засиделась, а я делала вид, что не слышу ни одну, ни другую. Конюхова хотела мне добра, говорила обо мне хорошее, только это хорошее мне было и даром не нужно. Всякая жена сетует на бабью долю, всякая невеста оплакивает девичью волю. Однако у любой девчонки сердце замирает и падает вниз, когда думает о суженом, – и без разницы знаком ли он ей на ту пору или еще нет. Только все ж понимали: вся соль в том, что нельзя избежать неизбежного, а коли нельзя, то отчего б не приукрасить? Я не желала ни ухаживаний, ни свадьбы, ни бабьей доли: хотела жить в своей хате, сушить травы да прясть, полоть да жать, говорить заговоры, а иногда выбираться в лес или в пещеру, да не одна – с ним. С моим другом и братом, с тем, кто говорил, учил, понимал, кто поднимал на крыло мою душу. Который не оставил нас, своих людей, в бедствиях: странствия ли у него, армия, невеста ли, – пришел и спас.
Беда была в том, что я неумолимо входила в возраст. С самого начала удавшись рослой и ширококостной, я всегда смотрелась старше своих лет, а теперь и подавно. Помнится, Ленка и на своей свадьбе была тонкой и звонкой девчонкой, не то, что я нынче. «Руки-ноги как у мужика – не стыдно?» – ругалась злая Зузана. «Кровь с молоком», – хвалила Эльжбета, которая видела во всем доброе. «Будет за что подержаться, – ухмылялся Губертек. – Ядреная деваха». «Ты сильная, – говорила бабка Магда. – Сможешь родить несколько дочерей».
А я понимала одно: меня, здоровую девку, у которой выросло и там, и здесь, больше никто не назовет ведьмочкой или водоворотом. Не перенесет на руках через разлившийся ручей, не ответит на сотню вопросов, не откроет книгу, чтоб показать что-то мудреное, не пройдется со мной по лесу, – потому как между нами вечно будет стоять моя судьба. О чем со мной теперь разговаривать? Какая там мудрость, коли у меня крутые плечи и полная грудь, ноги что у кобылицы и коса в руку толщиной? Мне ли хвалиться, что росту во мне больше, чем у иных мужиков, что могу поднять одной рукой сундук, а в кулаке раздавить спелое яблоко, что стреляю без промаха, что грамотна? Была бы парнем – хвалилась бы, а девке не впору: все, кончилось мое учение, началась бабья доля – в трудах да в замужестве. Весной мне сравнялось четырнадцать лет.