***
После Матея подморозило, и река заковалась обратно, обещая нам еще месяц холодов. Что ж, в какой-то год бывает и так: святой Матей весну отворил, устал да пошел в трактир пить, за ним Грегор, а за ними Йозеф, а вот как придет Богоматерь – всех троих выгонит*.
– Сходи, девочка, до корчмы, отнеси им вещи, – сказала тетка Эльжбета как-то воскресным утром. – Госпожа стираное пересмотрела, да велела от половины избавиться. Что поплоше, – в корчму, говорит, снесите да в село раздайте, у кого сгорело все.
Я вышла из замка честь по чести – служанка с поручением, в руках тяжелая корзина со старыми простынями да скатертями – и побрела к Домажлицкой дороге мимо села. О том, что деревня горела, мало что напоминало теперь: чистый снег укрыл и подновленные крыши, и вылизанные пламенем бревна срубов. Вот по весне – другое дело: весна меняет земле одежу, раздевает ее от снега и открывает все непотребство, что делалось до зимы и в зиму. По весне часто находят потери. А то и умерших и запропавших…
Дорога гладкой лентой текла вдоль поля и дальше – к лесу, мимо краешка Мраковского аббатства и к городу. Поворачивала у самого леса, – вон там, на этом повороте, после битвы он махнул нам рукой: прощайте, мол, до поры; подстегнул белого коня и пропал в сумерках.
Из дверей корчмы пахло едой: кашей да салом, хлебом да пивом, – только не уютно, как дома или в замковой кухне, а этак по-дорожному и по-гостевому. Чуть в сторонке стояли сани, запряженные лошадью из замковой конюшни: я помнила, что с утра сюда поехали дядька Ганс и Губертек – повезли какую-то ненужную госпоже утварь. Надо думать, корчмарь налил обоим по кружечке; что ж, значит обратно и я поеду на санях, как барыня.
Я поднялась на крылечко, тихо открыла дверь, поставила в сенях корзину и думала уже подать голос, чтоб позвать Агату… Но замерла, не дыша: голоса обоих слуг доносились из горницы, и разговор шел обо мне.
– Барыня за ней приданое дает, будто за крестницей своей, так-то, – говорил Губертек.
– И не боишься? – спрашивал Ганс. – Ведьма – не голубка чай, с чертями знается.
– Чего ж мне бояться? Я, вон, нехристей с саблями не забоялся, что мне девка какая-то?
– Ну, гляди сам. Спьяну бахвалишься, а как бы господские денежки тебе боком не вышли.
– А может и впрямь боюсь, – вздохнул на то Губертек. – Иной раз подумаю: сколько девок хороших, а тянет-то к этой. Да так, знаешь ли, тянет, словно привороту выпил: глаза закрою, – она перед глазами, и так, и этак. Я давно решил: буду свататься, отец ее не против.
– Тянет его, ты глянь! – раздался голос Агаты. – Вас, цыган, завсегда тянет: то коней красть, то кошельки, то, вон, девиц.
– А ты уши не грей, Агатка, то не бабьего ума дело, – отшутился дядька Ганс. – Принеси-ка нам лучше еще пива.
– Ничего, – продолжил Губертек, как Агата ушла, – как господин барон за меня попросил, – так барыня в сочувствие вошла: и приданое, и даже сама за меня слово замолвит, уж ей перечить тут дураков нет. После Дожинок хочу свадьбу сыграть, а раз будут деньги, – срублю избу, поселю ее там. Работ на ту пору мало, а я ж как женюсь – так сорвусь, запру на засов и день-два с нее не слезу. Я цыган, во мне кровь горяча, пока жду, – и вовсе закипит. Я до поры добрый, – она и рада: шуточки со мной шутит, в игры свои бабьи играет, – да уж я отыграюсь. В замок служить – нет, не пущу боле. И в лес не пущу, и к бабке-колдовке в избу, и вовсе никуда дальше поля, чтоб ни слуху не было. А там дети пойдут. Как одного родит, – так я ей сразу нового, а там уж кто помрет, кто нет – ее дело.
– Больно ты суров, цыган, – усмехнулся Ганс. – Нельзя так с женкой, не по-Божески.
– На то я и мужик, – пьяно возразил Губертек. – На то она и баба, пусть хоть трижды ведьма!