Я не стала ни заходить, ни звать Агату, – оставив в сенях корзину, вышла наружу и побрела обратно. Вот так. Вот вам, девки, и любовь вся. Даром не надобно!
***
В замке Губертек держался как ни в чем не бывало: заглядывал в кухню, звал ясочкой и цветочком, улыбался. Я молчала, словно и не было его, и хвостом ходила за теткой Эльжбетой. Зузана когда фыркала, а когда и нет: удивительно, но у ней что-то наметилось, да не абы с кем, а с дядькой Гансом, какой он ни на есть ей родственник. Видать, тоже с битвы повелось: Ганс запомнил, как она висла на его руке, умоляя никуда не ходить, а теперь вот собрался венчаться с нею после Фоминой Пасхи**.
– Да какая она мне родня, шурина моего племянница, а мне и вовсе не кровная! – говорил дядька, когда Эльжбета попыталась спрашивать. – Зато с понятием баба, не вертихвостка!
Кухарка довольно кивала: в конце концов, Зузана нагадала себе замужество не абы где, а у нее на кухне в прошлые Святки, когда вылила на воде воском кольцо да корзинку. Ну и что, что сбылось не в тот же год? Неча спешить, свадьба не пожар, а пан Бог знает, когда чему срок придет, у него все записано.
Потом наступила весна – поздняя и дождливая, с пахотой на мокрую землю. Война? Что ж, мы попривыкли, что недалече воюют, у нас пока тихо – и ладно. Пасху и Белую неделю я встретила с родной семьей, да только зря я тому радовалась.
– Вот что, Кветка, – отец сыто рыгнул, отложил ложку и перекрестился. – Стой где стоишь и слушай.
Я замерла в дверях с миской квашеной капусты в руках, семейство вечеряло за столом.
– Сговорить тебя собираюсь, – продолжил батька. – Догадалась, небось, за кого? Губертек сваху на днях зашлет, честь по чести, хоть и сирота. А пока что просил с тобой поговорить, чтоб не кобенилась при свахе-то, ни нас, ни его не позорила… Знает же, какая ты строптивая, ведьмино отродье. Слушай, девка, отца и ступай замуж, пока берут…
Я ждала, что вскорости может дойти и до этого, а все равно – как обухом ударили. Ну, змей подколодный, цыганское отродье! Мытьем не вышло – давай катаньем. Со злости мне захотелось треснуть миской об пол, но я лишь сильнее сжала деревянный край… Только не орать. Только не слезы!
– Не пойду за него, за цыгана проклятого! Хоть режьте – не пойду! – я одним шагом шагнула к столу, метнула на него миску и наконец-то сжала кулаки.
– Ты чего это, девка, много воли взяла? В замке нахваталась, бродишь невесть где, – а теперь вот как?! Вожжами не учили – так поучу! – отец с перекошенным от злости лицом уже подымался из-за стола.
– Ну поучите, попробуйте, чего уж!
Я оглядела родных. Мать беззвучно шевелила губами: у нее, похоже, даже привычное мыканье в горле застряло. Томаш откровенно наслаждался: улыбка до ушей, назавтра побежит все дружку Губертеку пересказывать. А с другой стороны стола так же грозно подымалась, распрямляя старую спину, бабка Магда.
– Ну, девка! – уже просто рыча, отец отшвырнул к стене мешающую под ногами лавку.
Я шагнула к печке, схватила тяжелую кочергу….
И тут бабка наконец поднялась и звонко припечатала ладонью по столу.
– А ну охолони, зятек! И ты, девонька, кочергу положь… Вот так... А теперь, слушай меня, Яромир. Когда ты парней гоняешь, – я не лезу: ты отец и должен сынов учить. А до Кветки не прикасайся даже! Она – наша. Моя она, ясно, ведьма она, делать будет что я скажу. Ты когда в зятья к нам шел, – у нас с тобой такой уговор был, помнишь или совсем совесть залил? И цыган твой ловок больно: к внучке моей свататься вздумал, а меня спросить забыл. Вот пусть ко мне придет да поклонится…
– Неужто выдадите меня? – прошептала я.
– Там видно будет, – бабка глянула сурово. – Выйди, неча тебе тут уши греть
Я развернулась кругом и выскочила в сени, – щеки горели, кулаки сжаты, коса растрепалась, и пряди противно лезли в нос и рот. Вот змей! И батька туда же! А уж что бабка Магда заодно…
Братец вышел следом, приобнял неловко:
– Тихо-тихо… Остынь.
Я вырвалась от него и кинулась прочь из хаты. В лес! Ранней весной и темнеет рано, а я до утра и не вернусь. Холодно, кожух в избе остался, в башмаки вода налилась, – а и ладно. Мне не было места ни в доме, ни в замке – негде искать защиты, не у кого – только у себя самой.
Вот и опушка, – сразу кончилась под ногами тягучая слякоть Австрийской дороги, началась почти живая упругость прошлогодней мокрой листвы. Птицы звенели в сумерках, каждый птах на свой лад щебетал любовную песнь… Тоже, гляди-ка, сватаются, чтоб им пусто было!.. В лесу мне было привычно и без тропинок: овраги обогнуть, – там мокрый снег и ручьи бегут, на холмы взбежать, Водяницын ручей перейти по новому бревнышку. Лес, мой лес просыпается, уже проснулся: будет и Купало, и папоротник, и волшебство… Только не для меня!..