После полудня взялись полоскать. Небо на ту пору разъяснилось, речушка выше по течению блескуче переливалась на перекатах. Сразу за кущами вода отводилась в замковый ров, который, надо думать, в эти дни тоже будет отдавать щелоком и чистотой. В воде рукам не было холодно, а сверху светило солнце, золотя края облаков, из которых – вот чудо-то! – кружась и отблескивая, начали тихо сеяться редкие снежинки.
«Глядите, барин, – привычно прошептала я. – Снег при солнце, вот ведь как бывает. Авось назавтра и ляжет, а мы как раз всю работу справить успели… Глядите, щелок забирает грязь, и все делается белее снега. Solutio, вы говорили...».
Я в который раз обрывала себя: не с кем нынче говорить, некому слушать. Привыкнуть бы, да не привыкается.
«Которая парню белье стирает, – та его к себе привораживает, – помнится, учила бабка Магда. – А уж коли узелок заговорный за ворот рубашки припрятать, то и вовсе дело верное». Мать Пресветлая, еще кто кого ворожил… Мой глаз легко мог различить вещь из его комнаты среди десятка таких же простыней и занавесок, только узелки, завяжи я их хоть сотню, не сделают разлуку короче.
– Чего вертишься, порча? – Зузана злобно толкала меня в бок. – Воду наземь льешь – значит, за пьяницу выйдешь, так-то, примета вернее некуда.
«Если она приживет ребенка, то со злости убьет его и станет ночной прачкой, – говорила о ней Амалия в ту ночь, когда мы смотрели на луну**. – И зачем нам тут такая?». Вот так: казалось бы, времени прошло всего ничего, а будто бы век сменился. Молодой барин нынче в дороге, Амалия в монастыре, француз-учитель подался в родные места, даже Зденек послушником в обители святого Фомы… Одна я и осталась.
Снег посеялся да перестал, а мы закончили полоскать и вывесили стираное на натянутые тут же веревки. До вечера повисит, – а к ночи снять, чтоб нечисть не привязалась, на тележке перевезти в замок, расправить, откатать вальком, досушить и разложить по местам до поры.
Назавтра даже мебель в башенной комнате убрали под чехлы, а саму комнату заперли до возвращения хозяина, – так же, как я заперла на три замка свою душу.
Да только любые двери ветшают, засовы съедает ржавчина. Не сразу, со временем. Время – самое страшное, что есть на свете.
***
Рождество прошло в замке, за работой и весельем. На праздник прибыли гости: сначала барон Фридрих – один-одинешенек, Амалия осталась в монастырском пансионе в Праге, потом добрая приятельница госпожи Венцеславы баронесса фон Штольц с обеими молодыми дочками.
В полночь в замковой часовне слуги стояли вместе с господами, разве что чуть позади: Иисус велел всем быть равными, только все давно об этом забыли. Вот молодой барин, к примеру, помнил, - да только где он сейчас?.. Где молится, в каком костеле, кто нынче с ним рядом? Казалось, скажи мне только, покажи путь-дорогу, – птицей бы полетела, лишь бы встать где-то позади него, как стою здесь за спиной господ, только смотреть бы и видеть: вот он – жив, здоров, и мир в душе его.
К вечеру ударил мороз: небо застыло глыбой черного льда с холодными слюдяными чешуйками звезд. Темная зимняя ночь, в которую с небес пришел свет миру: «Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий; на живущих в стране тени смертной свет воссияет***»…
«Вернитесь, – загадывала я, – поскорее вернитесь. Пусть война закончится, и дорога ляжет к дому, и никакая вьюга не заметет ее. Без вас плохо вашим родным, пусто в замке и сиротливо в лесу, а в моем сердце стужа и темнота, – и Бог весть наступит ли лето. Вернитесь, я поклонюсь вам у порога».
Пихта, что срубил в лесу дядька Войтех, вертеп в уголке: фигурки ангелов, девы Марии и святого Иосифа, деревянные ясли с соломой, где лежит спеленутая фигурка младенца Иисуса, жестяная звезда на стене над ними. Огоньки лампад, льдистые узоры, что украсили витражную розу на окне, густой и тягучий, как смола, голос капеллана…
Я, как обычно, стояла рядом с теткой Эльжбетой, – добрая кухарка держала меня за руку и ласково улыбалась. Зузана смотрела хмуро, – как, впрочем, и всегда. Гостьи – худощавая поблекшая дама в старомодном платье и сером парике и две барышни, ее дочки, – держались рядом с госпожой Венцеславой. Старшая из девушек – русоволосая, примерно одних лет с моей Ленкой – серьезно слушала священника, зато ее сестренка – бойкая резвушка с целой копной льняных кудряшек – переступала с ноги на ногу, вертела головой по сторонам и нет-нет оборачивалась назад. Вот она широко улыбнулась кому-то позади меня, – я оглянулась и встретилась взглядом с довольно лыбящимся Губертеком. Стоящая неподалеку от нас единственная служанка не то нянька барышень – благообразная бедно одетая старушка, тощая, как палка, – нахмурила брови, и девочка вновь отвернулась.