Она сложила выполотую крапиву в кучку, что-то прошептала, проведя над нею рукой. Обычная молодая крапива, хоть бери на похлебку, однако тут бы всякий поостерегся.
– К Солнцевороту появятся бутоны, – гекса подняла голову и посмотрела на меня, – значит, пришла его юность, и ты можешь вытащить земляного человечка на свет Божий. Когда он в полной силе, – это должен делать кто-то, кого тебе не жаль, ведь от его воплей лопаются жилы в голове. Но пока он молод, как ты, ничего такого не случится. После рождения всяк должен быть крещен, а потому окропи человечка святой водой и нареки ему имя. Это просто – всех земляных женщин зовут Альрауне, а мужчин Альраун. Дальше береги его, держи в теплом месте, корми молоком и пивом и укладывай спать с собою рядом, но сделай так, чтобы никто его не видел. Срок его жизни – год, потом он умирает, но в этот год он принесет тебе удачу и достаток, а где возьмет их, – не твоя печаль.
Я вздрогнула. Что-то навроде говорила бабка Магда про скрытика-дьяблика, что вылупляется из петушиного яйца. Такой едва не погубил мою Ленку…
– Земляного человека можно привязать к обычному, – продолжила пришлая, – тогда они станут как одно, если оба мужчины или оба женщины. Чтобы так стало, альрауне или альраун должны с ним побрататься, отведав его крови. Если ты хочешь власти над человеком, – колдуй с его братом-корешком, и он будет ходить у тебя в поводу: немало ведьм делают такое со своими мужьями. Чтобы вызвать в человеке любовь, – носи родной ему альраун меж грудей, чтобы вызвать недуг, – уколи корешок ножом или иглой, если же захочешь, чтобы он умер, – брось земляного человечка в огонь.
Я слушала молча, ведьма выпалывала крапиву кругом трех кусточков альрауне – сыновей или дочек троих повешенных солдат.
– Вот и все, молодая гекса, – молвила она, выпрямляясь. – А теперь скажу про мою крапиву, – слово «мою» ведьма выговорила особо: не моги, мол, трогать. – Крапиву кормят кости тех, кто принес на себе ее семена: она любит цепляться за дурных людей, она и сейчас держится корнями за их останки и жжет их не хуже адского пламени. От этого мертвые делаются только злее, но раз они лежат в освященной земле, и святой крест не дает им выйти наружу, то они не могут ничего сделать. Крапива тянет их злость и страсть, потому у нее будет много силы. Да только святость выдыхается, если ее не поддерживать. Особенно если ее пытаются испытывать на прочность. Потому, чтобы здесь было тихо и впредь, – приноси сюда святые дары. Не часто, двух раз хватит: скажем, на Троицу и святого Иоганна. Ты знаешь, как это делается? Когда в церкви тебе дадут облатку, – сбереги ее за щекой и принеси сюда. А здесь разжуй и выплюнь на четыре стороны, а потом скажи так: три духа, четыре всадника, пять книг пророка, шесть дней творения, семь ангелов с трубами, а вы пребудьте в гробах до седьмой трубы. Я вернусь на святую Магдалену, и научу тебя еще кой-чему, а пока… Думай сама, хочешь ли ты этого. Когда я вернусь, скажешь, а теперь ступай. Иди-иди, и не оборачивайся!
Что ж, я поднялась с бревна и побрела в сторону дороги. Было почти совсем темно, но птицы продолжали перекликаться. «Люби!» – свистел черный дрозд над моей головой. «Беги!» – не соглашался с ним другой. «К черту ль отрыли корень!» – скороговоркой отзывался зяблик. Чуть дальше по дороге, свернуть без тропы сквозь заросли папоротника, обогнуть круглое озерцо не то болотце у подножья холма, тихо отодвинуть ветки, змеей просочиться сквозь, казалось бы, непролазные заросли.
Как я вошла в пещеру, – видели только птицы.
Зденка не было, – Бог весть, где он бродил. Я добрела до жилой пещеры, до сваленной в углу охапки прошлогоднего сена, свернулась на нем калачиком и провалилась в сон. Счастливый сон, в котором меня берегли, держа на широких каменных ладонях. Читая мою душу, словно раскрытую книгу, в которой первым словом было имя, начинающееся с буквы высокой и острой, как церковный шпиль…