– Не выйдет ничего, баб… – прошептала я.
– Уж прямо! У всех выходило, – у тебя нет.
– А я говорю, не выйдет! Не тот он человек. Коли уж что и случилось бы меж нами, – он меня сам замуж позовет и ни за какого Губертека не отпустит…
Бабка расхохоталась в голос:
– Да что ж, ты, девка, в барыни метишь?.. Ой, не могу! Это мне, конечно, сложнее будет госпоже Венцеславе объяснить… Но все ж объясню, чего уж. Ей-то поди лучше сына своего… племянника… а, все одно что сына!.. хоть на холопке женатым, – но живым видеть… Шкандал, что ни говори, но притерпятся… ахахах!.. Не говори, Кветка, глупостей! Хошь, я тебе лучше такой приворот сварю…
– Нет! – слезы все же выступили на глазах. – Он не должен… И мне не надо!..
– Тьфу, ну и дура ж ты, девка! – рассердилась она. – Раз ты ничего не можешь для него изменить, – так хоть возьми себе кусочек счастья, пока оно здесь и ничье. Всем лучше будет… Ну, теперь и реветь ударилась, горе мое!.. Ну что ж ты, ведь любишь его?
Она обняла меня и погладила по голове.
– Люблю, – прорыдала я ей в плечо. – Сильно люблю... но не так…
– Да тьфу на тебя, окаянную, опять за свое!..
Я лила слезы в своей хате, обнимая бабку-ведьму, – входящая в возраст колдунья, вымоленная наследница, на которую когда-то перейдет Дух. Ревела оттого, что поняла и вымолвила словами: я люблю его, навсегда, от века до века и от земли до неба. И оттого, что знала: нам не быть вместе, – этого не позволит ни он, ни я, ни сама жизнь.
---
*hexe (нем.) – ведьма.
**добрый ангел за правым плечом, злой за левым, между ними приживник)
***один из эпицентров "охоты на ведьм в вольных епископствах" 1620х-1630х.
****женщина, сопровождающая армию и выполняющая широкий спектр функций от кухарки и лекарки до военно-полевой жены (порой не одного солдата).
*****Матиас Галлас, военачальник Тридцатилетней войны, с 1634го фельдмаршал императорской армии. Собственно, я для того «обмолвилась» о нем, чтоб было понятно, что данной ведьме лет этак сто (раз ее мама помнит Галласа).
Глава 38. ПИСЬМО
«Невеста, у него невеста, – шептал голосок в моей голове. – Женится – изменится».
И то правда. К примеру, дядька Ганс, женившись на носатой Зузане, сделался таким важным, что уже не заходил, как бывало ранее, на кухню, чтоб рассказать новости, попивая пиво тетки Эльжбеты. Тем более, что его жена тоже продвинулась вверх по службе: на святого Флориана* померла тетка Дорота, и барыня взяла Зузану новой ключницей и личной служанкой. Теперь она появлялась на кухне только за тем, чтобы отдать распоряжения, а всю черную работу по замку справляла я и взятая в подмогу конюхова жена. Это было и хорошо, и плохо: с одной стороны, некому было клясть меня за дело и попусту, зато с другой, в кухне теперь чаще показывался Губертек. Конюхова, что вынянчила и выпестовала его, болезного лесного найденыша, разговаривала с ним ласково, как с родным сынком, добрая Эльжбета поддакивала и угощала чертова цыгана то остатками барской трапезы, то пригорелой корочкой от пирога. Обе, совершенно не сомневаясь, считали его моим женихом и вслух мечтали погулять на нашей свадьбе.
Губертек, однако, знал иное – что моя бабка обломала ему всю малину, за дерзость отвергнув его сватовство ко мне, единственной ведьминой внучке. Знал – да помалкивал о том, однако, по-прежнему улыбался и шутил шуточки, а бабку, надо думать, надеялся задобрить позже. Только я тоже знала свое: на Троицу я пойду кормить крапиву на лесной могиле, а на Купало, как зацветет альрауне, откопаю корешок. Я найду способ напоить земляного человечка цыганской кровью, а дальше либо отступится сам, либо я заставлю.