– Письмо, сударь, – слуга, нанятый по рекомендации, поклонился без особого почтения, просто исполняя принятый ритуал.
В этом просвещенном городе девять из десяти простолюдинов были не просто грамотны, но и не чужды чтения и прямо-таки переполнены чувством собственного достоинства. Словом, принимая его труд, граф не чувствовал себя рабовладельцем.
Первое письмо из дома, полученное им в Париже, тогда как его собственные пространные сообщения сделались шедевром недоговорок. К чему они? Достаточно было бы одной строки: я жив, на этом все. Быть может, тем же грешили письма отца и тетушки?
«Дорогой Альберт, милый мой племянник и сын моего сердца, – писала госпожа канонисса. – Сообщаю вам, что у нас все спокойно: в связи с военной обстановкой мы готовились Бог весть к чему, но, к счастью, для нас ровно ничего не изменилось. Зима была морозной и снежной, что по всем приметам обещает хорошее лето и большой урожай.»… – Неправда, точнее, не совсем. Зимой в шаге от родного замка была знатная драка, пандуры сожгли деревню, людям пришлось сражаться. В Домажлице еще не раз вспомнят молодого офицера, что словно с неба упал. Отец наверняка велел всем молчать…
«Ваш дядя Фридрих пишет нам из Праги, сообщая, что в городе спокойно, а он сам и ваша кузина Амалия пребывают в добром здравии. У них достаточно припасов, и оккупационные войска ведут себя более чем цивилизованно…». – Ни слова о битве, тысячах погибших, а ведь от Часлава до Праги лишь двадцать верст по прямой дороге. Наверняка, канонада была слышна даже за стенами монастыря, где живет его маленькая кузина…
«На Пасху было холодно, сеяли поздновато. К большому моему прискорбию скончалась моя добрая верная Дорота, прочие же слуги просят вам кланяться. Ганс женился на горничной Зузане. И еще одно счастливое событие: ваша воспитанница Кветуше помолвлена с кучером Губертом, который души в ней не чает – и, думаю, это взаимно. Как видите, жизнь продолжается, несмотря ни на что…».
Это было как внезапный удар под дых… Видимо, он все же что-то сказал или громко подумал, потому что пес подбежал к столу и ткнулся носом в его руку. Господи…
«Отчего так рано? Нет, не рано, и вообще – какое мое дело? Наверняка этот… кучер доблестно сражался, и она влюбилась в его отвагу. Я желал тебе добра, будь счастлива и благословенна, я не был псом, что сторожит тебя, напротив – рычал на тех, кто пытался строить какие-то планы относительно нашего с тобой будущего. «О как же счастлива овечка, что без забот пасется в поле…»**, нет, прости, я не думал тебя присваивать, ты всегда была мне сестрой, если же принять во внимание тот факт, что ты пришла невесть откуда, а я волоку груз безумия на своих плечах, и Смерть шагает след в след»...
«Когда в мире рождается человек, в небе загорается звездочка, – говорила когда-то маленькая ведьма, – а когда умирает, она падает. Наверно, ваша звезда самая яркая». «О нет, – улыбался он, – моя звезда – черная, ее и вовсе не видно. Зато твоя – рыжее солнышко на чьем-то небе. Оно не падает – просто прячется до утра». «Не смейтесь!» «Не смеюсь»…
«Смилуйся, Пресветлая!»… В те дни, когда глупый мальчишка в замке общался с призраком, думая, что говорит с матерью, усталая старая женщина, оставив в люльке заснувшего внука, вышла из убогой хаты под звездное небо. «Пошли нам еще дитя, девочку, наследницу, которую примет Дух. Не мучь меня, добрая Госпожа, дай умереть спокойно. Коли не жалеешь меня, от Евы рожденной, пожалей Духа, бессмертного и незримого, что от плоти твоей. Если души моей внучки нет нигде, – слепи ее из праха, если она далече, – направь сюда, если близко, – покажи ей дорожку…». Звезда сорвалась с самого края неба, прочертив над лесом короткий, быстро растаявший след. Через год, тоже в мае, в хате у леса закричала, приветствуя мир, новорожденная ведьма…
«Глядите, я водоворот!», – рыжая девчонка на рассветном холме пыталась объяснить ему свою нехитрую космогонию... Ты – не водоворот, нет. Ты – бабочка, что прилетела на свет издалека, тебя призвали и вымолили, а ты отозвалась на зов и отыскала дорогу. Ты – стрела, что нашла цель, пуля, вошедшая в ткань мироздания. Этот мир попытается отторгнуть тебя, как всякое инородное тело, а потому твой шанс – сделаться его незаметной, вполне естественной, частью… Это происходит прямо сейчас, так какого же черта мне надо?!
Жница идет за своими колосьями, но ты – не колос, ты – цветок, который сочли сорняком. Тем, что должен быть выполот с поля еще раньше жатвы, будь он синеглазым васильком или розой, что цветет лишь затем, чтобы быть сорванной… «Я не роза, цветок попроще, – она улыбается, стоя возле обильно цветущего куста в замковом саду, проводит пальцем по лепестку. – Незаметный. Может, ромашка или вовсе подорожник какой-нибудь». Ты колдунья, тысячелистник, врачующий раны, разрыв-трава, сбивающая замки с кладов, колокольчик, звенящий на ветру. Цветущий папоротник, рыжая искра на краю леса, мой маленький оберег, святая с холма…