Мы стояли в трех шагах друг от друга – не разойтись ни вперед, ни назад, ни в стороны. В черных глазах цыгана светились уже привычные мне голодные зеленые искорки: в этот миг он был хозяином, хищником, волком… Но и я не овцой и не косулей!
– Отстань уже, ирод, – ровным голосом произнесла я: так, для порядку, особо и не надеясь решить дело миром. – Будто тебя кто слушать станет, ага.
– Поцелуешь – отстану, – Губертек опять заулыбался, на его гладких смуглых щеках заиграли милые ямочки. – А насчет слушать… Коли свернешь со мной в лесок, – никому ни слова не скажу: ни барыне канониссе, ни отцу Матею, ни господину графу, ни капеллану. Ни даже Мраковскому аббату. Я так думаю, узнать-то всем любопытно будет.
– Что ты дурак, то и так вся округа знает, – презрительно бросила я. – Так что в лесок сам с собой сворачивай, – авось полегчает.
Цыган оскалился и шагнул ко мне, выбросив вперед руки, желая сцапать за ворот, за косу, рвануть к себе и схватить в охапку…
Я отшагнула назад. В следующий миг прямо в живот ему смотрело доброе шестидюймовое лезвие: спасибо, братец Петр, и за нож, и за науку, вот и пригодилось…
– Сунешься – кишки выпущу, – прошипела я. – Вот после этого жалься хоть барыне, хоть аббату… Только перед смертью покаяться не забудь.
Держа нож в руке тем же манером и глядя вражине в глаза, я обошла его стороной, развернулась, не выпуская из виду, прошла еще несколько шагов, пятясь… И уж потом бросилась в лес: не побежала – стрелой понеслась. Зайцем перепрыгнула через корягу, ящеркой проскользнула под выворотнем, и дальше – через ручей, мимо холма, тропкой через болотце… Губертек гнался: поначалу я слышала позади треск сухих веток под бегущими ногами, потом он отстал, потеряв меня из виду. Было почти темно: поищи-ка ведьму в чаще ночью, – не сносишь головы.
***
С утра после службы деревню и поля обходили «король и королева»** – каждый со своей свитой, зелеными ветвями, играми и песнями. Король – кузнецов сын, один из тех, кто по осени казнил петуха на поле, нарядный, в короне из бересты, с дубинкой в руке и топором за поясом – ехал на сильном мерине в окружении нескольких всадников. Те, кто был без лошади, а также мальчишки помладше, шли следом. Величество, как и положено, помалкивал, зато болтовню и хохот его дружины было слыхать за версту. Надо думать, и Губертек был там, но пока что свита королевы держалась от них подальше.
Одетую невестой нынешнюю королеву – Ленкину сестрицу Ганку – вели вдоль полей под натянутым на шесты белым платком – небесами и обмахивали липовыми ветками – лесом. Она молчала и закрывала лицо наброшенным на распущенные косы полотном, украшенный лентами зеленый венок на ее макушке топорщился, выставляя наружу головки всех нужных трав. Травы – барвинок, василек, ромашка, материнская душечка – согласно кивали в такт ее легким шагам: все сделано правильно, где королева ходит – там поле родит. Пойте и пляшите: лето будет хорошим, поле будет родить, скот плодиться, куры нестись, а колодцы полниться водой. Все, что можем, все, что в силах накликать, – лишь исправить дело с войной и бедой ни травы, ни простые люди никак не могли.
Меня, самую рослую из девиц, назначили знаменосцем: как раньше ходила им при Ленке, так теперь при ее сестре. Как и все, босая, но единственная не в венке, а в мужской шапке, я несла впереди свиты летичко – наряженную молодую березку. Куда шла я, – туда и все следом, стало быть в моих силах было дольше избегать встречи с королем.
Обойдя поля, с песнями пошли по деревне: каждый двор выносил дар, и лишь тогда королева открывала лицо и кивком благословляла хозяев. Кто побогаче – спрашивал, чего желает королева. Ганка, как и положено, молчала, зато прочие наперебой толковали ее желания, собирая в мешок то сласти, то монету. В свой черед дошли и до дома на мельнице.