***
Поутру господа с гостями отбыли в церковь в Домажлице, а мы снова остались стряпать да прибирать. После полудня в кухню заявился Губертек: веселый и нарядный в своей кучерской ливрее, пахнущий вином, яблоками и морозцем. Все ему, счастливчику, было нипочем, и судьба ему помогала: мальцом в лесу не сгинул, – егеря барона Фридриха подобрали, а потом моя порча его не проняла, потому как заклад, зарытый на перекрестке, нашли и сожгли монахи**.
– Ну что, Цветочек, пойдешь со мной в корчму на посиделки? – цыган улыбался, и никакого страха в нем не было. – В тот год – помнишь, на Масленицу – как же мы с тобой плясали, любо-дорого…
– Нет, не пойду, – я, нахмурившись, опустила глаза, продолжая скоблить изнутри котел. – Дел по горло, не видишь: гости в замке.
– Ну Кветушка, пойдем, – парень говорил так ласково, будто и не было того морозного дня у ключа, когда он швырял меня на мокрый лед, шарил руками под одежей, говорил, что все венец прикроет**. – Вот увидишь: у меня для тебя новый подарочек припасен.
Он глядел спокойно и нагло, будто был тут в своем праве. Ямочки на щеках, темные усики над губой, зачесанные назад кудри – волосок к волоску, будто маслом намазал. Ждал, видать, ирод, что вспомню про его дареный платочек, который зашвырнула тогда в ручей, а потом связала проклятыми узлами и закопала в слежалый снег… Жди-жди, гляди, не тресни ожидаючи!
– Чего непонятного, – буркнула я, не отрываясь от работы, – один раз сказала, значит отстань.
– Экая ты грозная, – усмехнулся цыган. – А я гляжу, и веточка у тебя к Рождеству распустилась, – стало быть пойдешь за меня?
– То Зузаны, – я невольно фыркнула со смеху: упырь или не упырь, но насмешить Губертек умел, а «барборка»* и впрямь была не моя, мне было не до гаданий. – Вот к ней и сватайся, будешь при жене как сынок при мамке.
Губертек оглянулся по сторонам, – как на грех, я была в кухне одна, Эльжбета ушла в кладовую, – и нежная улыбка на его лице сменилась злым бесшабашным оскалом.
– Так значит это правда, – с каким-то злобным весельем сказал он, – то, что Зузана мне шепнула? Значит я тебе потому не люб, что ты больно высоко нос задрала, да?
– Нет! – рявкнула я.
– Все нет да нет, – он так же с улыбочкой шагнул вперед, обхватил меня руками и крепко прижал спиной к себе, а потом, нагнувшись через плечо, попробовал поцеловать в уста. – Вишь, прогадала ты, ясочка: барин твой далече, а иным-прочим твои беды без надобности. Ну, окромя меня, понятно…
От губ кучера пахло вином и чем-то еще, для чего у меня не было слов. Тем, что от начала было в каждом, кто рожден со сваечкой, а не колечком, меж ног, – от старика до мальца. Только в Губертеке это было сейчас не смутной тенью, искрой под золой, а языком пламени, готовым разгореться до злого яростного пожара.
Я рванулась вбок, попутно заехав парню локтем в живот и пнув каблуком в голень, – могла бы и затылком ударить по носу, да не хотелось рожу смазливую портить, – вопросами ж замучают. Вырвалась, оттолкнула его, попыталась стереть рукавом с губ след поцелуя, – да только он никак не стирался, словно ожог.
Губертек больше не пытался лезть: стоял в трех шагах, уперев руки в бока, продолжал радостно скалиться, глядя на мои попытки. Насмешливый и удачливый, он был сейчас хозяином своего огня: захочет – раздует, а захочет – присыплет угольками, чтоб ждал до поры… До той поры, пока не упадет в костровище подрубленное деревце, – а уж топоры у людей всегда наготове.
– Вот пусть знает, что было, – весело сказал он мне. – Пусть твой барин, как вернется, опосля меня девку целует. После конюха!
– Да шел бы ты вовсе, черная морда! – огрызнулась я. – Сколько раз он меня поцелует, – столько тебе за всю жизнь ни от одной не достанется, так-то!
С досады я врала напропалую, только Губертеку о том знать было незачем.
– Захочу, – и достанется, – с той же улыбкой ответил он. – Все равно моей станешь. Так что поменьше ерепенься, – как бы жалеть потом не пришлось.