***
– У королевы ножки босы – дайте денежек без спросу!..
– Нашей королеве каждый ладный, кто не жадный…
– Кветка… – меня тронули за рукав.
Ленка изменилась так, что меня едва не качнуло от жалости. Нет, она была все та же пригожая молодица из богатой семьи: нарядная юбка, рубаха тонкого полотна, синие глаза ярче нынешнего неба, пшеничного цвета прядка, что выбилась из убранной под платок косы и озорно свисала на лоб… Да только вся она словно погасла. Не было в ней ни былой девичьей удали, ни совсем недавней плавной переполненности любовью, – только тихий смирившийся взгляд, а внутри – ледяная тоска, студеная отрава. Моя подруга была как ясно летичко, внутри которого поселилась поздняя осень. Смотрела виновато и умоляюще: пожалей меня, скажи словечко, а лучше забери с собой.
– На-ка, – я протянула свое знамя-деревце ближайшей девчонке, нахлобучила ей на голову шапку Томаша – прямо поверх венка.
Как только мы отошли за поленницу, где, бывало, шептались девчонками, Ленка бросилась мне на шею. Обняв ее, я почувствовала, как она исхудала, а еще – что чрево ее полно, и по осени родить ей еще дитя.
– Ты чего? Случилось что?
– Да уж случилось, – подруга безнадежно махнула рукой. – Гинек с батькой как возвернулись, так и понеслось: вы, бабье, виноваты. Крышу-то быстро перекрыли, – а душу не перекроешь! Ему ж и дела нету, что сама живая и сынков его спасла, – всего и разговору, что вот, тебе, женка, мужний суд! Отлупил, как шавку, – да напоказ, чтоб соседям видно: «Коли понесла от вражины, – так сейчас и скинешь, ногами из брюха выбью». Мать в угол забилась – сама ж от отца огребла, а тетка Вацлава смотрит да кивает, вот так!.. К сыночкам меня не подпускал: пока в трех водах от поганых не отмоешься, говорит, то к детям моим не суйся. Велел баню топить, ну а там… На свой лад, говорит, заново, чтоб тех и не вспоминала. Только попробуй, говорит, турчонка чернявого роди!
Она не плакала, нет, – видать, на все слезы уже кончились.
– Не ходи замуж, Кветушка, – Ленка обняла меня изо всех сил, зашептала на ухо, – ну их вовсе, иродов! Сейчас-то опять добрый сделался, – думает, коли перед постом покаялся, то я и забыла все… А я помню! Виновата я перед тобой, Кветушка, ох как виноватаааа….
Она все-таки разрыдалась
– Да чего ты, – я неловко погладила подругу по голове. – Вовсе не виновата, Бог с тобой…
– Да ты всего и не знаешь! – отчаянным шепотом перебила Ленка. – Губертека ведь я научила! Рассказала, как надобно за девушкой ухаживать. Чтоб не охальничал, а говорил ласково, смешил, танцевал с тобой и на подарки не скупился. Ну и ерунду какую-нито подстроил, а потом сам тебя и выручил. На свадьбе моей как ты с ним плясала, – так у меня душа радовалась… А знаешь, отчего я это затеяла?
– Ну затеяла и затеяла, ты ж не знала, – ласково ответила я. – Хотела как лучше…
– Нет, не поэтому вовсе! Слушай… Ты же помнишь, как я убивалась, когда Гинека в солдаты забрили? Как у корчмы бродила, попрощаться надеялась? Вот тогда-то, как ты ушла как раз, она мне и явилась!
– Кто – она? – в сердце у меня разом захолонуло.
– Да кто ж знает-то? Я думала: святая какая-то, а то и сама Богородица. Красивая, волосом чернявая, одета на господский лад. И будто бы вся светится. «Не сомневайся, говорит, девушка, а лучше молись, Господь в небе судит и решит в твою пользу. Вот увидишь: свершу я чудо Божьим именем, потому как жаль мне тебя. Завтра твой милый с тобой будет, а перед Масленицей свадьбу сыграете. А чтоб чудо сбылось, – дай мне зарок, что мое добро дальше передашь»…
– Какое добро? – тихо спросила я, разжав руки.
– «Сделай так, чтоб твоя подруга счастлива была, – прошептала Ленка, глядя мне в глаза. – Потому как счастье у нас, женщин, одно: чтоб муж любил и детки здоровые родились. Знаю я, что твою подругу Кветуше хороший паренек полюбил, сирота Божий, тоже чудом моим спасенный, которому я счастья желаю. Вот и научи его, как быть, чтоб твоя подруга за него пошла и была за ним как за каменной стеной…».
– Чтоб век наружу не выйти, ага, – нахмурилась я в ответ на «каменную стену».