С Троицы минуло десять дней, и все шло так, будто бы ничего не случилось. Однако я понимала: затишье обманчиво, перед грозой часто бывает тихо. Похоже, дождалась…
Я вздрогнула, оборачиваясь. Наш старый барин, граф Христиан, – без камзола и парика, в домашнем халате, со свечой в руке – стоял в одном из простенков коридора. Моя душа, что ухнула куда-то вниз, когда он меня окликнул, теперь и вовсе ушла в пятки. С чего бы хозяину говорить со мною, самой последней из замковых служанок, да еще и тайком от всех? Неспроста, а как же… Я вскочила и поспешно поклонилась.
– Не надо пугаться, – так же тихо произнес граф, видя мое смятение. – Я просто не хочу лишнего шума и сплетен, однако, поскольку произошедшее впрямую касается вас, мне необходимо услышать от вас объяснения. Вашу, так сказать, версию событий. Не бойтесь, просто смотрите на меня и говорите всю правду. Никто посторонний вас не услышит, – в это время суток здесь пусто, в полночь я отослал слугу. Все в замке спят. Кроме одной девочки, которая за день не успела доделать свою работу, и одного старика, который когда-то поклялся ее беречь…
Хозяин замка натянуто улыбнулся и сделал несколько шагов ко мне. Поставил свою свечу в стенную нишу – рядом с той, которую я принесла из кухни, чтобы не трудиться впотьмах. Теперь обе свечки стояли друг против друга: моя – тощая, слепленная из восковых огарков (носить по замку простые сальные барыня не велела: коптят, мол), поставленная в треснутую кружку, и хозяина – добрая и новая, в начищенном оловянном подсвечнике. Точно так же стояли и мы – холопка и барин.
– Не понимаете, о чем речь? Что ж, – граф вынул из кармана какой-то листок, развернул, вгляделся в строки. – Вот что пишет мне Его преподобие настоятель обители святого Фомы: «Я имею достоверные сведения о том, что вы, Ваше сиятельство, даете на своих землях приют женщинам, которые занимаются богопротивным колдовством, призывая в помощники врага рода человеческого, – сиречь, ведьмам. Более того, означенные ведьмы, враждебные христианской вере, с вашего молчаливого попустительства взялись творить бесчинства на землях святой обители. Как только я приобрел у вас Старецкий луг, на дороге вблизи него был найден богохульный предмет, именуемый наузом*, который наверняка был оставлен там для наведения чар…».
Я вздрогнула, барин внимательно посмотрел на меня и вернулся к чтению:
– «Год спустя на том же лугу появились круги из примятой травы, подобные тем, каковые оставляют ведьмы во время шабашей. К счастью, в обоих случаях безбожное зло было вовремя пресечено молитвами и обрядами экзорцизма, однако, не прекращено совсем. У меня имеется свидетель того, как одна из ваших крестьянок, ранее замеченная в ведовстве и, по достоверным сведениям, имеющая отношение к обоим эпизодам на Старецком лугу, похитила в церкви гостию и провела с нею колдовской обряд в канун святой Троицы, тем самым осквернив священное тело нашего Господа. Согласно закону, это тяжелое преступление, которое заслуживает кары соразмерно содеянному…».
Я стояла ни жива, ни мертва, барин пристально смотрел на меня. Мне казалось, что его глаза светятся в полутьме бледно-голубым светом, прохладным, как небо осенью: гаснущая, но еще уверенная сила, мудрая печаль, что предчувствует зиму. В отличие от своего сына, старый граф не был вихрем или водоворотом, – но не был и простым и точно знал поболе иных-прочих. Он дернул уголком рта – будто хотел улыбнуться, но передумал.
– Господин аббат приглашает меня побеседовать о произошедшем. Вероятно, речь пойдет о выдаче виновницы или, скорее, ее эквивалента в цене, которую установит Его преподобие. Но для начала я выслушаю ваше объяснение, Кветуше. Или опровержение.
Я молчала: в горле пересохло от страха, и несказанные слова наждаком драли гортань. Опровержение? Виновница? «Таких, как мы, жгли, Кветка. Чтоб дотла и прах по ветру…».
– Я понимаю, обвинения не совсем беспочвенны, верно? – голос старого барина был не злым – усталым. – Может, вы объясните мне, какую цель преследовали подобные действия?
– Защиту… – неслышно прошептала я, глядя в пол.
– Чуть громче, дитя. Я не расслышал.
– Я хотела защититься от Губертека, – я снова подняла глаза: в них стояли слезы, упорно выискивая путь наружу… Что ж, как и велел барин, я смотрела на него и говорила правду. – От конюха Губерта, крестника господина барона. Он мне прохода не дает…