В ночь на святого Вита тьма под пологом леса расступалась перед невестой в венке и нарядной новой рубашке. Деревья провожали ее, склоняя ветви, кусточки черники с цветочками-бубенцами лапками цеплялись за подол яркой юбки: не ходи, будет лихо. Лес на холмах жил своей жизнью: в эту ночь кто-то спал, кто-то охотился, кто-то женился.
Жених приезжал накануне – довольный, на лошади из монастырских конюшен, одетый в красивый кафтанчик, в шляпе с петушиным пером. Скалил белые зубы в улыбке, перешучиваясь с Томашем.
– Справный – да наглый, – усмехалась бабка Магда, но на дне ее глаз поземкой кружила тревога. – Не окоротишь, – сама окорочу, Мраков-то недалече.
Роса нынче была обильна, и ветви елей поднимались кверху, суля на завтрашний день тепло. Чтобы был добрый урожай, но не надорваться во время жатвы, на святого Вита собери в платок росу с посевов, умойся ею: что глаза видели, то руки сделают…
– Подойдите, дитя мое, – неделю назад свет переливался в витражном окошке, а старый граф смотрел хмуро. – Вы и ваша семья все же решили принять это сватовство, и теперь дело лишь за моим дозволением? – он с сомнением покачал головой. – Вы хорошо подумали?
– Нечего думать, – я смотрела в пол и врала напропалую. – Простите Губертека, господин граф. И меня простите, дуру. Доигралась я с ним, а теперь не до игр.
– Этот молодой человек – негодяй, – барин покачал головой. – Он отплатил нам злом за добро.
– А кому я еще нужна-то? – я всхлипнула. – И этот дурак кому нужен? Только мне одной.
Хозяин посмотрел на меня удивленно. Помолчал с минуту.
– Хорошо, – наконец, произнес он. – В конце концов, я обещал вам свободу выбора. Сделайте одно, девочка, – сходите к исповеди прежде, чем… сломя голову бежать к венцу. Возможно, так вы сможете отделить мысли от страстей…
Святой Вит все видит, всех выводит на чистую воду, – вот и наш барин как в воду глядел!
Круглая прогалина с поклонным крестом полнилась туманом, как мисочка молоком. Высоченные, выше моего роста, стебли крапивы тянулись сквозь дымку к луне; каждый жгучий волосок на зазубренных листьях блестел масляным черно-железным блеском, словно жало осы. Освященная земля пока что была панцирем для неупокоенных душ, сквозь который им был лишь один ход – через крапивные корни, да и тот был западней…
…Исповедь перед венчанием, как велел барин. Я врала. Колдовала. Поминала Господа и святых не в молитвах. Я каюсь пред Богом за то, что сделано и что собираюсь сделать.
Святая гостия, полученная из рук отца Матея и лишь для вида проглоченная, шероховатым теплом пресного теста покоилась в моей руке – оберег для всех нас. Частица Господнего тела не даст выйти грешным душам, которые к осени окончательно упокоит кладбищенская крапива…
Луна выпевала что-то тихое и невнятное, как бывает в последней четверти: не песнь, а будто бормотание. По правую руку от меня крест скрипнул и покачнулся, – или померещилось? Стараясь не глядеть туда, я бросила подношение на четыре стороны:
– Три лика Троицы, четыре всадника у конца времен… Пять книг жидовского пророка, шесть дней творения… Семь ангелов с трубами… Лежите, пока не вострубит седьмой!
К тому дню, как здесь иссякнет святость, их кости рассыплются прахом, а души до последней капли перетекут в корни злой кладбищенской крапивы, в зеленые волокна, в ведьмину пряжу. Что ж, гекса будет довольна: длинное волокно на ее веретено, а что каждая нить – чья-то боль, чья-то кровь, чья-то злая мысль, – так кто же, кроме нас, такое увидит? Я не завидовала тем, в чью нательную рубаху попадет хоть одна нитка с ее кудели.
Кусточки духова корня, все три, набрали бутоны, После Купала они развернутся сладко пахнущими цветами, на которые, словно на обычные ромашки или шиповник, прилетят пчелы… Каков он, мед с альрауне, доводилось ли кому-то его пробовать? Может оттого мед порой и бывает пьян, что пчелы берут понемногу с колдовских трав?
– От Бога зелье, от земли коренья, – зашептала я, склоняясь к ближайшему. – Отпусти мне, Пресветлая, траву с твоего волоса…
На Купало травы сами просились забрать их, – может, проще было б и с этой, только нынче не Купало. Гекса говорила: дождись, когда альрауне зацветет, да вот дожидать было некогда. Бутоны на тонких пушистых стебельках смотрели на меня слепыми бельмами, и лишь один, у самой земли, подглядывал, приоткрыв зоркий глазок на луну. «Цветок, цветочек, не болит твой глазочек, – пусть и у меня не болит», – бабка Магда учила меня маленькую умывать глаза росой с цветов... Нынче я выросла – и готова губить и крушить, навеки закрывая чьи-то глаза.