Я не успела заметить, как исчезла с моего плеча бледная узкая ладонь: в следующий миг меня снова коснулась рука – на сей раз справа, со стороны ангела, а не беса.
– Сестра моя, я знал, что ты будешь здесь, когда я приду.
Зденек ласково улыбался, на его макушке был нахлобучен криво сплетенный венок.
– Погляди: Барунка, сестра твоей Ленки, отдала свой купальский венок мне. Хотя и посмеялась, да. Но пусть лучше над дураком смеются, а не издеваются, как это делали раньше.
– Купальский? – я вздрогнула, и заскорузлая от засохшей крови ткань рубашки царапнула мое левое плечо – ровно по тому месту, где меня касалась ладонь Гостьи.
– Сегодня, – Зденек кивнул. – Я знал, что ты пропала на святого Вита, но не ждал тебя до Купала. Здесь, в святом месте, время движется само по себе, не сверяясь с тем, что снаружи. Если ты приходишь, а меня нет, - значит я вышел совсем недавно, а когда вернусь через час, ты успеешь пробыть тут весь день. Впрочем, зачастую бывает и наоборот….
Не очень-то вслушиваясь в его речь, я вскочила, бегом добежала до выхода и поспешила через лес к деревне. К дому. Куда делся альраун? На ту пору мне было все равно, но и потом я его не нашла.
При виде меня – лохматой, с дикими глазами, в покрытой запекшейся кровью рубахе – мать взвыла и бросилась мне на шею. Сжала в объятиях, зарыдала, опустив голову мне на плечо. Водоворот, рожденная ведьма, она понимала, что я живая, но, приди я сейчас заложной покойницей – знаю, она сделала бы так же.
– Кветушка, Господи Иисусе, – бабка обняла меня сразу же, как отплакалась мать. – Монахи искали и тебя, и Губертека, заходили в замок. Думали, убил он тебя или ты его. А я знала: живая, а где да как… – она нагнулась и зашептала. – Под землей лежишь, видела я. То ли не добил да прикопал, то ли сама спряталась. А я чуяла: сама, – недаром ты дорогу в пещеры искала… Господи, а в замок и весточку передать некому: одна ты и осталась у нас…
– Томаш?! – сердце захолонуло от предчувствия беды.
– Ушел Томаш. Губертек, ирод, его с собою сманил. Да ты и не знаешь ничего! Сбежал Губертек-то. Двух коней прихватил, что ему за донос на свадьбу одолжили – и сбежал. Испугался, стало быть.
***
– Как видите, господин аббат, дело рассыпается само собой. С охотой на ведьм придется подождать, поскольку ваш обвинитель сам сделался обвиняемым.
Граф Христиан, игнорируя предложенное ему кресло, подошел к широкому окну в кабинете настоятеля монастыря святого Фомы. За окном было ясное летнее небо и зелень ухоженного сада, купол и крест монастырской церкви нестерпимо ярко блестели под полуденным солнцем. Ей-Богу, смотреть на все это было гораздо приятнее, чем на лицо господина аббата! К тому же, уверенное поведение визитера давало понять, кто здесь хозяин положения: уж эти-то нюансы настоятель обители считывал влет.
– Вот как? – мраковский аббат поднял бровь.
– Кража церковной собственности, – граф Христиан, наконец, обернулся к нему. – И попытка жестокого убийства невесты накануне свадьбы. Он бросил ее в лесу, сочтя мертвой и, видимо, убоявшись содеянного, пустился в бега. Я возвращаю вам вашу реплику: задумайтесь о том, кому вы, Ваше преподобие, даете приют на своих землях.
– Увы, Господь не наделил нас способностью читать мысли, – пробурчал настоятель.
– Господь наделил нас разумом, – парировал граф. – В том числе и для того, чтобы мы могли путем логических рассуждений определить, стоит ли тот или иной человек нашего доверия. Я с самого начала говорил вам, что сей юноша ослеплен страстью и местью, действуя под влиянием этих импульсов… Чему весьма способствует его излишне горячая цыганская кровь. Вы же, вместо того, чтобы погасить это горение, поддержали в нем его, введя в искушение своего ближнего. И вот результат: он возгордился и принес ложное свидетельство, потом украл и едва не убил. Я написал об этом событии Его преосвященству епископу, не дожидаясь, пока слухи дойдут до него самостоятельно. Дальнейшие мои действия…