Он помахал мне рукой и вышел наружу, хлопнув дверью, а минутой спустя из людской вошла Зузана с корзинкой репы – непривычно довольная, словно нарочно дожидалась. Хотя чего это «словно»? Дожидалась, небось, и все слыхала, а кабы еще не сама и подстроила.
Я молча отвернулась к котлу. Вот так. Теперь и в замке мне житья не видать, мне ж Губертек проходу не даст. Даже коли нажалуюсь дядьке Гансу, цыган все равно лазейку сыщет: у старшего слуги век за спиной не просидишь, а Зузана с вражиной заодно.
Зузана, словно слыша мои мысли, улыбаясь и напевая, чистила репу. Рождество, благостное время, когда святые на небе радуются вместе с людьми, – одной лишь мне, похоже, было не до веселья.
«В другой раз полезешь, ирод, – волосья вырву и порчу наведу! – зло думала я, шкрябая чугунные бока посудины. Перед глазами все стояла наглая ухмылка кучера. – На сей раз взаправду!.. Вот так бы и морду твою цыганскую – песком да щелоком»…
– Котел не продырявь, – усмехнулась Зузана. – У, рожа-то злая, нехристь бесовская!..
Я, наконец, выпустила из рук тряпку. Котел сиял, как зеркало, – только в мутной воде расплывалась кровь с моих сбитых пальцев… В тот же миг мне скрутило нутро – так, что я охнула, а потом, скривившись, осела на лавку.
Когда я очнулась, в кухне было пусто. Полная луна стыла за окном, звала и тянула мою кровь к себе, – сквозь кожу, сквозь одежу, сквозь выжатую, как тряпка, бесполезную красную мякоть в моем теле. Лютую, приворожную кровь сильной девицы, которая, едва оперившись, наверно, уж может понести дитя, – да готова нести лишь месть да порчу.
Кровь ведьмы, что ждала лишь одного огня, – а потому и знать не желала о другом.
_____
*день святой Варвары (Барборы) – 4 декабря, а также обычай срезать в этот день веточку с плодового дерева (барборку): если до Рождества на поставленной в воду веточке распустятся листья, то девушка выйдет замуж в этом году.
**отсылки к предыдущему роману «Лети за вихрем»
***Ис. 9:2
Глава 4. МИР
Направляясь в оперу, предупредительный компаньон велел причалить чуть раньше, чтобы прогуляться по вечернему городу. Что ж, теперь его молодой спутник мог любоваться на очередную мощеную площадь, большую церковь и монастырь.
– Санто-Стефано, – говорил довольный аббат, которому была приятна встреча с полюбившимися местами. – В этом храме хранятся мощи святого. Точнее, то что ими считают: если бы все известные останки были подлинными, великомученик при жизни был бы какой-то сороконожкой. Возможно, именно ложь в таких моментах и есть причина того, что этот храм вечно терпит бедствия: однажды его колокольня обрушилась от удара молнии, а само здание заново освящали не менее семи раз в связи с кровопролитием в его стенах… А вот здесь, в этой части площади, в последние дни карнавала проводятся бои быков, где их травят собаками: это, наверно, единственное время, когда сиятельный город рад видеть псов. Их привозят вместе с будущими жертвами и нарочно не кормят, оттого они уже на баркасе сходят с ума. Вон там имеется удобный балкон, с которого можно наблюдать это незабываемое зрелище: думаю, все места на нем уже раскуплены – кроме тех, что удерживаются за самыми знатными семействами. Думаю, мы тоже это увидим.
Все продолжалось ровно так же, как и началось: иезуит выискивал бреши в броне «этого ханжи» и старался посильнее оттоптаться по больным местам, Альберт столь же старательно изображал невозмутимость, жизнь города кипела вокруг, как вода в котле… Торговцы были неизменной частью пейзажа и наметанным глазом выделяли в толпе иностранцев и прочих бездельников. «В нашем игорном доме вы можете сами банковать*»... «Не желают ли господа покурить восточный кальян с настоящим турецким гашишем?»… «Совсем рядом, в уютном домике, вы можете познакомиться с моей дочерью и ее подругами. Ей тринадцать, она свежа, как роза поутру… Эй, молодой синьор, специально для вас найдутся и помоложе!»…
Путник смотрел и слушал, скрепя сердце, не имея ни возможности, ни морального права отвратить от происходящего слух, зрение и душу. Вдыхая морские бризы и выдыхая туман, чаруя слух божественной музыкой, а глаза изысканностью линий, предаваясь истовой религиозности или безудержному веселью, этот город вряд ли сильно отличался от всех остальных своей глубинной сущностью. Молодой граф понимал все дальше: мир, с которым было призвано примирить его это путешествие, был откровенно и безнадежно болен, и вряд ли кто-то из живущих знал, что с этим делать.