– Ганс… – всхлипнула крестьянка, что помоложе, как только ее освободили от пут.
Один из мужиков, невысокий и черноволосый, лежал в телеге у самого борта и даже не пытался подняться: его борода и волосы слиплись от крови, а на лице не было живого места. Он еще дышал – громко, со свистом, – но, судя по всему, уже не видел происходящего и не ощущал ничего, кроме всепроникающей боли. Тело этого человека было покинутым домом, а боль – последним, что он забирал на память…
Альберт невольно вздрогнул. Память: чужая, своя, присвоенная... Отчаяние, палец, спускающий курок, мертвый грабитель, что кулем валится в пыль у амбара, топор в руке, телега с мешками зерна... Крики убиваемых и треск пожара… «Обыщи мельницу, баба сказала: он где-то там». «Ты, сучий потрох, посмел ограбить обоз?! Вот этими самыми грязными лапами?!». Смуглый мерзавец с бешеными глазами навыкате, подпрыгнув, ловко, как в пляске, приземляется на руку, что удерживают на весу между двумя ящиками. Подбитые гвоздями подошвы сапог, три сотни фунтов хищного мяса; боль, удар, боль. Кровь, обильная, как вода, охлаждает пальцы, размозженные ударом приклада…
«Говори со мной, – призрак стоял на самом краю поля зрения. – Говори, ты можешь! Верни меня, слышишь, я все равно не уйду»…
Пара секунд меж двумя вздохами, и молодой граф пришел в себя. Мир кругом был все тот же, и никто не видел произошедшего.
– Не трожь! – женщина, что постарше, подошла со спины, толкнула его плечом, оскалилась, как волчица. – Он помрет сам, не от лап врага, понял? Валите отсюда!
Один из мужиков обхватил ее за плечи, пытаясь увести прочь, крестьянка вывернулась. Уставилась Альберту в лицо, безошибочным чутьем отчаявшейся определив того, кто поймет ее слова. Ее глаза были черными и яростными, на запястьях страшными вдавленными шрамами багровели следы от веревок.
– Проваливайте! – продолжила она. – Какие черти принесли сюда всех вас? Сначала нас грабили их дикие турки, что шли впереди войска, потом чертовы гусары, что рыскали по всей округе, пытаясь прокормить эту прорву! Теперь притащились вы, чтобы добрать последнее! Вороны, вот вы кто! Вороны на мертвечине!
– Заткнись и пойдем, – мужик снова попытался взять ее руку.
Женщина зашипела, как злая кошка: похоже, в ее душе прорвало какой-то нарыв:
– В этом году у нас едва хватило зерна на посев, слышишь, французский губошлеп?! А теперь, как только мы соберем новое, его снова отберут! Мы перемрем зимой с голодухи.
– Давай, – мужик подтолкнул ее к лесу.
– Вам надо уходить, – повторил Альберт вслед за крестьянином.
– Валите, пока целы! – по-французски рявкнул де При, которому, похоже, надоело смотреть на это представление.
Только после того, как Арман с грозным видом направил на них лошадь, крестьянка, отчаявшаяся до полной потери страха, поспешила в лес за односельчанами. На дороге мигом сделалось тихо: что другое, а бесшумно передвигаться местные умели.
Альберт молча развернул коня и двинулся на север – в обратном направлении. Убирать с дороги повозку и трупы не имело смысла: как и предполагалось, они должны были оставить следы. Как только отряд скроется из вида, крестьяне вернутся, чтобы обчистить убитых, выпрячь лошадей и унести остатки своего добра, – однако, единственный сбежавший пандур принесет весть своим, а у австрийских разъездов, что наткнутся на остатки карательной экспедиции, не будет никаких сомнений в том, кто именно убил мерзавцев. Объявление войны после того, как она началась, – вот что это было, а что вскоре здесь будет еще жарче, – и к бабке ходить не надо…
«Говори со мной!»… «Проваливайте отсюда!»… «Вороны на мертвечине!»…
– Ну что, вступился за чужих крестьян, а потом дал им, свиньям, разгона? – Арман догнал его и поехал рядом, улыбаясь. – Сдается мне, в родном доме ты не мог себе такого позволить: соседи задолбали бы твою семью претензиями. Кстати, когда ты успел так поднатаскаться в их диалекте?
– Мой отец заплатил кучу денег за то, чтобы я был здесь, а не в родном доме, – мрачно ответил молодой граф, проигнорировав последний вопрос.