***
– Говорю тебе, это они и сделали! – де При бессильно сжал кулаки и длинно забористо выругался. – Эти вольные, мать их, стрелки! Местные партизаны, которым нынче в двух местах подгадил Тренк, а мы как дураки спасали крестьян, что на них работали. Я гляжу, нынче у нас день демонстрации сил: мы показали, что будем бить пандуров при любой возможности, пандуры – что могут без проблем шариться по местности, которую мы считаем неподконтрольной австриякам и типа охраняем, а местные – что имеют доступ вообще куда угодно и в другой раз пришьют хоть самого фельдмаршала посреди лагеря... Уррроды, ее-то за что?!
– Просто первая, кто подвернулся, – проворчал Альберт.
– Да хрен там! – огрызнулся приятель. – Ее сестра говорит, что дело наверняка в их папаше, который приехал с полной телегой провизии сразу после того, как мы снялись в Иннерцнель... Вот откуда он взял эту жратву, а? Значит, попытался кошмарить местных, выбивая из них последнее на содержание вновь прибывшего войска. Ты же сам видел: их тут все грабят. Корпус Д’Аркура, отправленный для защиты этой земли, здесь в основном бездельничал, подъедая их припасы. Пришли мы – и начали сразу трясти тех, кого и так обтрясли сто раз. Они и предупредили, что за такое можно схлопотать.
– Если это вправду так, значит она жива. Заложница, а не жертва.
– Жива-то жива, лесные стараются на рожон не лезть, на хрена им война еще и с нами? – отмахнулся Арман. – Только она будет еще как мертва, если не вернуть им припасы и не попытаться договориться миром! Но для этого их надо еще найти! А как, если приказ выступать будет вот-вот?! Помнишь, что сказал господин фельдмаршал, когда мы доложились о выполнении задания? «С почином»! Хрен ли ему теперь дело до разборок с местными?
Альберт промолчал. Какой-никакой план у него имелся, но как это утешит друга?
– А ведь наши зря не принимают во внимание гребанных здешних вилланов! – продолжил де При. – Как по мне, если не окоротить этих недоделанных партизан, то они вовсе сядут на голову: будут гадить по мелочи, шпионить вашим и нашим и грабить не хуже прочих. Только коротить некому: держу пари, долбаный фельдмаршал Зекендорф**, сидя в Платлинге, глядит на то, что они вытворяют, и одобрительно кивает. Небось, при случае тайком переправляет им жратву, деньги и оружие. Да узнай он даже, что крестьяне в отместку за грабеж прихлопнули у нас интенданта, – только обрадуется тому, что местные прищучили наглых французов! А уж интендантская дочка вообще всем до фонаря.
– Значит, освобождать заложницу пойдем мы, – ответил, наконец, Альберт. – После нынешнего дела они нас хотя бы выслушают. Более того, это повод, как ты сказал, принять их во внимание. Даже договориться на совместные организованные действия…
– И кто отправится искать их логово, а?! – взвился Арман. – Ты да я? Найди здесь еще хоть одного идиота!
– Те, кому прикажут, – Альберт пожал плечами. – А также ее отец: он должен выкупить дочь и принести извинения, заявив, что реквизиция была его личной инициативой, а не приказом командования.
– Ты смеешься? Ему плевать на нее! Клод Ренто мужик конкретный: раз продал дочку – то все, за этот отрезанный ломоть больше ничего не получишь, а значит и черт с нею.
– Я попробую убедить господина фельдмаршала.
– Пошли, – Арман кивнул. – Только вот что: на хрена нам Ренто? Если выступим, то уж лучше и впрямь вдвоем, чем с ним.
– Втроем, – пожал плечами Альберт. – Беспроигрышный вариант – святой отец Мариан. Он знает лес и знаком со здешними вожаками, местные его уважают и не станут сразу стрелять, если он будет с нами.
– А кстати, – приятель посмотрел уважительно. – Дело говоришь!
Молодой граф понимал, что, вероятно, снова лезет в расставленную ловушку. Что не видит всех отдаленных последствий, лишь предчувствуя впереди беду. К черту! Он был плохим провидцем, беда была повсюду, а прочие люди не чувствовали и этого…
Верхушка ближней ели качнулась, иссиня-черная тень соскользнула с высокой ветки, – еще один ворон, что видит в полете лес со всеми его тропами: «Кро-кро, не спасешь добро!». В следующий миг из-за полуразрушенной стены монастырского сада к ним шагнул худой человек, в своей бенедиктинской рясе сам похожий на вещую черную птицу. Аббат Мариан Пуш, настоятель монастыря святого Маврикия в Нидеральтайхе***, старался реже пересекаться с «постояльцами» обители и не вступать с ними в разговоры, однако, пользовался неизменным уважением друзей и недругов.