Альберт поднял голову, в его глазах был немой вопрос.
– Есть данные, что его хотят отдать под суд, – кивнул аббат. – Дело не только в жестокости: он сделался слишком независимой фигурой, фактически – главой частной армии. Говорят, в пандурском полку будет немалое пополнение: на призывном пункте, что Тренк по своей инициативе открыл на своей родине, в Осиеке, стоят очереди из желающих завербоваться, а жены и матери приводят туда мужей и сыновей. Еще бы, ведь баржи, которые барон перегоняет отсюда по Дунаю к своим имениям, полны золотом и предметами роскоши. Уверен, в австрийском штабе не желают терпеть подобного самоуправства. Знаете, незадолго до вашего появления Тренк приехал ко мне с письмом якобы от моего имени и требованием подписать его. Содержание было примерно таким: «В знак благодарности за то, что отряды пандуров поддерживают образцовый порядок в приходах, принадлежащих аббатству святого Маврикия, я, аббат Мариан Пуш из Нидеральтайха, подарил командующему барону Францу фон дер Тренку двух своих лучших лошадей и золотой перстень».* Лошадей и, тем паче, золота, в монастыре на ту пору давно не осталось, о чем я не преминул сообщить господину барону. Однако он был настроен так серьезно, что мне пришлось поставить свою подпись. Как я понял, сие свидетельство было отправлено королеве в качестве защитного документа, – уж не знаю, насколько она поверит ему. Думаю, Тренка теперь может спасти либо его незаменимость, как в былые времена, либо некое несчастье, – тогда Ее величество его пожалеет…
Отряд миновал еще один пустой хутор, при этом Альберт физически ощущал, как чьи-то внимательные глаза следят за ними из леса. Возможно, это чувствовали и другие. Вскоре лес расступился, открыв начинающую зарастать вырубку.
– Эта поляна – одно из тех мест, где можно встретиться с партизанами, – молвил аббат. – Просто подождем. Они видели телегу и сами догадаются привести заложницу.
Действительно, спустя полчаса ожидания из лесу вышли двое крестьян с ружьями.
– Вы привели французов, отец Мариан? – бросил один из них, презрительно оглядев спутников аббата.
– Я привел ваши похищенные припасы, дети мои, – ответил настоятель. – И прошу вас вернуть взятое под их залог дитя…
– Я хотел бы поговорить с командиром вольной роты, – следом за ним сказал Ларро. – Имею на сей счет распоряжение фельдмаршала де Сакса. И выгодное предложение.
Баварец хмыкнул, кивнул и вместе со своим молчаливым спутником удалился в лес, вновь оставив отряд на пустой поляне. Повисла тишина, лишь птицы пели в чаще, да кузнечики стрекотали в траве. Циннабар вертелся на месте, нервно нюхая воздух: люди были где-то рядом. Альберт спешился и приказал ему к ноге. Алуэтт, что в самом начале положил на колени взведенный карабин, бормоча под нос ругательства, шарил взглядом по окружающей чаще.
Впрочем, вскоре послышались шаги идущих сквозь лес людей: вероятно, не все они имели навыки бесшумного передвижения и намерение скрываться. Первыми на поляну вышли оба давешних мужика, один из них вел, держа за запястье, юную Женевьеву Ренто. Девочка не выглядела ни пострадавшей, ни запуганной, и когда конвоир подтолкнул ее к краю поляны, подбежала к стоявшим рядышком сестре и Арману.
Сразу следом за ними на вырубку ступили четверо вооруженных людей в темных охотничьих куртках. Один из них – лет пятидесяти, худощавый и гладко выбритый, за поясом которого торчали четыре красивых пистолета явно турецкой работы, – приветливо кивнул лейтенанту Ларро и направился к нему. Трое остались стоять возле деревьев; в чаще за ними слышалось еще какое-то движение… Странное предчувствие заставило Альберта взять пса за ошейник и сделать шаг назад, оказываясь чуть позади болтающей вполголоса теплой компании из Армана и сестер Ренто.
– Меня не обижали, нет, – доносился до него голосок Женевьевы. – Но из еды у них были только ягодки. Бла-у-бее-рен***. Наверно, я больше никогда не смогу их есть, а губы у меня навеки останутся синими, как у морской девы, хааа! Хотя, когда ихняя тетушка ставила передо мной миску с ягодами, – я не отказывалась.
– Правильно, – отвечал Арман. – Дают – бери…