– А не дают – отбери! – со смехом продолжила девочка.
Похоже, все произошедшее она воспринимала как приключение и не догадывалась, что могло бы с нею произойти, окажись она у менее честных людей. Скажем, у пандуров…
Меж тем, дурное предчувствие делалось острее и, наконец, ледяной сосулькой ткнулось куда-то под дых. На фоне освещенных солнцем стволов возник силуэт человека в черной сутане.
– Кто этот почтенный слуга церкви, сын мой? – аббат Мариан, что стоял рядом с Ларро и бойцом с трофейными пистолетами, кивнул на выходящего из леса незнакомца. – Не знал, что вольная рота обзавелась своим капелланом.
Командир что-то ответил, – Альберт не слышал его слов, так как предчувствие сделалось острой отравленной иглой. Продолжая удерживать пса, молодой граф отошел за телегу, стараясь не встречаться взглядом с вновь прибывшим священником. Еще бы, ведь это был не кто-нибудь, а его компаньон господин Лоренц.
***
Обратно в Нидеральтайх возвращались без груза, но с пополнением. Сестры Ренто сидели в телеге, свесив ноги, как простые крестьянки, зато рядом с Ларро ехал один из молодых бойцов, что сопровождали командира вольной роты. Надо думать, парень поступал на службу связным.
– Они смогли договориться? – спросил Альберт аббата, что по-прежнему ехал рядом.
– Как знать? – аббат Мариан пожал плечами. – То, что господин Гшрай**** отрядил своего человека к вашему фельдмаршалу, не обязательно означает договоренность. Однако, вы странно повели себя при появлении их священника, сын мой. Не волнуйтесь, он не заметил вас – наверно, тоже не ожидал встретить. Вы с ним знакомы?
– Имел возможность, – молодой граф нахмурил брови. – Этот человек – шпион.
– Ну, это само собой разумеется, – настоятель обители святого Маврикия пожал плечами. – Вопрос в том, какие намерения у него и его нанимателей.
– Вряд ли добрые, – так же хмуро ответил Альберт.
Аббат Мариан возвел очи к небу, очевидно, удивляясь такой наивности.
***
– Триумф и слава ждут вас там,
Доверь же ныне в этих бедах
О радостях подумать нам,
Пока ты мыслишь о победах.
Мари Ренто окончила петь, перебирая струны арфы. Зрители, расположившиеся на чем попало под открытым небом, разразились аплодисментами и довольными криками. Надо думать, их было неплохо слышно и в австрийском лагере в Остерхофене, до которого было мили три-четыре через реку и дальше.
«Небольшие представления для развлечения солдат» теперь устраивались почти каждый вечер. Бог знает кем написанная маленькая комическая опера для военно-полевого театра «Венера Киферийская и отважные любовницы» имела невероятный успех – особенно среди рядового состава. Вряд ли кто внимательно слушал простецкие арии, но представление было действительно забавно, хоть и пересыпано двусмысленными шуточками, а три «замысловато раздетые» и старательно накрашенные актрисы – прошедшая огонь и воду тридцатилетняя Луиза и юные сестрицы Ренто – всякий раз производили впечатление. Сюжет оперы не приедался, так как почти наполовину состоял из импровизаций, а исполнителей на второстепенные мужские роли вроде «умного солдата», «глупого солдата», «маркитанта» или даже «офицера из полка афинского фельдмаршала маркиза де Алкивиада» вызывали прямо из «зала». Ничуть не менее, чем солдаты, радовались «театральным вечерам» девицы из обоза, который вместе с корпусом Д’Аркура стоял в Хенгерсберге, чуть дальше от реки и аббатства. В дни представлений спрос на их услуги поднимался прямо до небес.
Граф де Сакс приходил всегда ближе к финалу – послушать «Оду Марсу», которой примадонна Мари завершала оперу, явно обращаясь к фельдмаршалу и кидая на него призывные взоры. Возможно, после спектаклей и завершения трудов праведных он и был к ней благосклонен, – кто знает, в глаза это не бросалось, и у него явно была масса других дел. В воздухе висело нечто вроде предгрозового затишья, которое особенно чувствовалось как раз после представлений. То, что французы на войне больше всего боятся скуки, было общеизвестно, а потому полководец, столь трогательно заботящийся о защите своих солдат от этого гнусного врага, становился всеобщим любимцем. Однако, только круглый дурак бы не понял, что за заботу он спросит сторицей. Быть может, потребует усилий на грани возможного – того, чего не купишь деньгами, но приобретешь добром.