– Ну, давай… – Арман посмотрел с сомнением, что-то прикидывая в уме. – Завтра должен быть удачный день, Рождество Девы Марии*.
«Дома освящают зерно для осеннего посева. Девушки приносят его в костел в мисочках, а потом святое зерно добавляют в общий мешок. «Малая Мария хлеб дала, а большая Мария – убрала*, так говорят», – юная чародейка улыбалась там, в его памяти.
Ее голос – ветерок в кронах, ее глаза – небо по осени. Если нельзя вспоминать, то можно хотя бы надеяться, что она счастлива…
***
Впрочем, в эти дни случилось еще несколько стычек с венграми, а потому выступить в путь получилось далеко не сразу. Не на Рождество Богоматери, но в горький день Марии Семискорбной, Mater Dolorosa**: им бы внять пророчеству, да отступать было поздно.
К границе отсюда вел хороший проезжий тракт, упирающийся в укрепленный городок Кам, – тот самый, что Альберт проезжал прошлой зимой, полный прелдчувствием беды. Села и хутора кругом казались мирными, и крестьяне не пытались прятаться при появлении двух всадников и собаки. Какое-то поле было убрано ровно наполовину: на одной – капустные головы в кучерявых листьях, на другой – земля и срезанные пеньки кочерыжек, почему-то запомнилось именно это. Из деревни поодаль доносился густой звон колокола.
В безветренном небе почти неподвижно висело одинокое облако – высокое и пышное, как праздничный хлеб: невероятная, небывалая на земле белизна, подчеркнутая синеватыми тенями. Облако едва заметно, со скоростью улитки, двигалось к северо-западу – почти туда, куда они ехали.
«Напрямик к моему дому, – думал молодой граф. – Говорят, иногда в облаках отражается то, что произошло на земле, и люди могут видеть призраки далеких битв, которые были или даже будут: что значит для неба привычный ход времени, если даже некоторые смертные замечают, что оно – нелинейная функция? А что, если она посмотрит в небо и увидит двух призрачных всадников, даже не догадываясь, что я здесь, в паре шагов?»…
В этот момент мир неуловимо дрогнул, ясно давая понять, что впереди беда.
– Эй, ты чего? – Арман, что-то почувствовав, обернулся к приятелю.
– Вперед, – Альберт подстегнул коня, понимая: они снова не успели.
Если бы они и впрямь выступили в путь на Рождество Богородицы, – то успели бы. Как раз к своей смерти.
***
– Они ушли на Вальдмюнхен! – говорил совсем молодой, лет шестнадцати, парень в приличном богатом костюме, закопченном и прогоревшем в нескольких местах. Его лоб перечеркивал свежий багровый шрам – вероятно, след от кнута. – Человек пятьсот. Дьяволы, настоящие черти, некоторые даже одеты как турки!
От городка остались одни закопченные крепостные стены. Единственные незапертые – скорее, выбитые – ворота открывали вид на то, что было внутри. Сгоревшие кровли, обугленные бревна, погибший скот, груды черных тряпок, что накануне были людьми. И более целые люди – мертвые лежали там, где упали, живые бродили, пытаясь копаться в обломках своих жилищ. Большая часть выживших – несколько сотен – толпилась здесь, на лугу. От выломанных ворот и берега через Реген, довольно узкий и мелкий в этом месте, тянулась цепочка свай, на которые были уложены отдельные доски, – надо думать, по этому наспех сооруженному настилу поверх разобранного моста люди пытались выбраться из огненного ада.
Чуть поодаль на берегу лежали еще мертвые тела – аккуратно уложенные, подготовленные для погребения. Человек двадцать военных – из них трое во французских мундирах, прочие – явно гражданские, вряд ли убитые при попытке обороняться. Что, к примеру, могла сделать нападавшим девочка лет десяти, едва прикрытая разорванным платьем? Или дородная старуха с разрубленным наискось лицом?
- Они отпустили живыми только тех, кто смог откупиться, – продолжал паренек. – У кого не нашлось хотя бы десяти дукатов, лежат там, – он кивнул на берег речки. – Он велел не хоронить мертвых. За женщин брали еще и доплату за невинность… – парень, похоже, не очень соображал, говоря обо всем, что видел. – Нас собрали в кучу вон там. Кто-то закричал, что нас сейчас перережут, как скот, началась паника. Фрау фон Аш успокаивала всех, а потом мы с нею и несколько женщин с младенцами на руках пошли и упали ему в ноги. Молили пощадить. Он сидел в кресле на берегу и смотрел на горящий город. Похожий на дьявола, в красном плаще и с ожогами на лице. Сказал, что раз мы откупились, то теперь с нас не упадет ни один волос, а гарнизон крепости сами дураки и нарушили договор о капитуляции***… Он сказал: у вас был шанс, пока вы не выстрелили в парламентера. Потом дал своим три дня на разграбление того, что осталось...