Молодой граф вернул фляжку другу и пустил коня в галоп.
***
Совсем скоро закопченные городские стены остались позади. Полдня пути – и дом, родной дом: казалось, здесь, в приграничном лесу, даже воздух пах иначе, – да только и к нему примешивался запах дыма. Осенний лес качал ветвями по сторонам дороги. Лес, в котором любил охотиться барон Фридрих, ныне пребывающий в осажденной Праге. Циннабар – подарок охотника, который не охотился ни разу, – несся вперед, обгоняя лошадь, стремясь скорее уйти из жуткого непонятного места, где одни люди убивали других.
«Я вернусь, чем бы мне это ни грозило, – думал Альберт. – Предстану перед отцом, тетушкой… И перед нею. Прошло время, она наверняка стала прекраснее, чем это вообще возможно... Хватит, черт побери, это не мое дело, я иду, чтобы защитить ее, а не любоваться!»
Над ближним ручьем, что петлял меж холмов неподалеку от дороги, поднимался туман – зыбкая взвесь капель в холодном воздухе… Туман?! Он уже забыл, каково это. Образы всплывали из памяти – такие же странные, меняющиеся… Туманные, как обещания с тысячей условностей и сомнений: Было или не было, было или будет? Быть или не быть?.. Тонкая фигура Дамы на черном коне, лиловые метелочки плакун-травы качаются утренним ветерком, приобретая цвет крови: «Ты следующий, сын мой!». Миска с раздавленной черникой, белая прачка, рваными изломанными движениями бредущая по камням в темноте, вдоль затянутого дымкой русла: «Мальчик мой закроет очи, резво сядет на конёчка и поскачет вдоль лужочка, а конек тот спит»****…
Когда всадница в черном плаще выехала на дорогу впереди, он даже не вздрогнул, – до того это было ожидаемо. Синеватое лезвие косы, казалось, плыло по воздуху само по себе – болотный огонек в тумане, крошечный маячок смерти.
– Я знала, что ты снова придешь, – просто и неотвратимо молвила Дама.
----
*Рождество Богородицы у католиков (8 сентября) и обычаи, связанные с ним.
**15 сентября – день канонического образа Девы Марии Семискорбной (с семью мечами в груди).
***реальные подробности сожжения и разграбления города Кам 8-15 сентября 1742. Малоизвестный, но один из самых мерзких эпизодов войны за австрийское наследство.
****эпизод из предыдущего романа цикла, «Лети за вихрем».
Эпилог 2. НЕБО
Солнце, в это час рыжее и медно звенящее, низко висело над полем и ближним лесом.
– Кветка, – Ленка, усталая и брюхатая, подошла ко мне с серпом в руке. – Моченьки моей нету, домой пойду, отец отпустил. Хватит, сжала последнюю полосочку, да сноп завязала, – будет на тот год поле родить, никуда не денется. Только мне ж надо чтоб еще одно сбылось. Пойдем… – она взяла меня за руку, как в детстве, и повела за собой.
– Вот, – Ленка показала на сжатые, но не увязанные, колосья. – Свяжи ты мой сноп, ведьма: примета верная, авось на этот год живот мне завяжешь. Устала я, Кветка: старших упырят двое, новый на свет пока не просится, а уж все жилы мне вымотал, а как рожу да сразу ж другого понесу… – она погладила по животу, а потом безнадежно махнула рукой. – Гинек мне пощады не даст, ему-то запросто все: на что, мол, еще женка нужна… Так что вяжи, хватит с меня.
– Сдурела совсем? – возмутилась я. – Я щас завяжу, а ты потом родить не сможешь да помрешь, сироток оставишь. Давай-давай, сама, – на мои слова Ленка отчетливо всхлипнула, и я жалеючи вздохнула. – Ну что ты милая, потерпи…
– Ага, слыхала уже, – перебила подружка. В ее глазах стояли злые горячие слезы. – Судьба у нас, у баб, такая – терпеть! А мне, все говорят, и терпеть-то особо нечего! У тебя, мол, и мужик хороший, работящий, любит тебя. И живешь ты не бедно, да не при свекре со свекровкой, а в своей семье при отце с матушкой. Чего, говорят, тебе еще? Я понимаю: сама дура, наворотила дел… А как я за него замуж хотела, помнишь?!
Ленка расплакалась, обняв меня, я погладила ее по голове, как маленькую. Похоже, она сама уже немало жалела о том, к чему так рвалась, – да и как тут не пожалеть, коли ее муж, мой средний брат, вовсе не жалел ее? Может, потом опомнится, а может и нет, – мужик всегда в своей воле, над женой-то точно. Любит она Гинека, – так и выдержит, а коли разлюбила, – то не будет и счастлива, тут уж выхода нет: или люби, или терпи и смирись.