– Опосля-то гульба будет, – всхлипывая, продолжила Ленка. – Вы останетесь, попоете-попляшете, может, и по лесу побегаете. А мне все уж, отбегала свое, к зиме и родить время придет, да как еще сложится? Страшно мне, Кветка, как старших вспомню, – так и страшно: два дня же без продыху мучилась. А ну как помру все ж таки? А ну как турчонка рожу, как Гинек боялся…
– Не горюй, Ленушка, – прошептала я ей на ушко. – Все образуется, вот увидишь. Доченьку родишь, себе помощницу, – беленькую, как ты. А потом Маркетке скажи, пусть она тебе зелье сварит, чтоб дети не после всякого раза получались… Мне такое не сделать, пока в девках хожу, – а ей запросто…
– Да не захочет Маркетка! – яростным шепотом возразила подруга, подняв голову с моего плеча. – Злая она баба, так-то. И завистливая: увела ты, говорит, у меня жениха, – теперь как хошь крутись… Что ж я наделала, Кветка? Куда спешила? Да пусть бы забрала она себе вовсе ирода этого! Кабы все назад повернуть, Господи…
Слезы снова потекли по ее горячим щекам, и Ленка с тихим воем уткнулась мне в рубаху.
«Как вода с песка, так с души тоска, – беззвучно прошептала я, поведя пальцами над ее головой. – Поди, кручина, прочь с нее, крещенной да причащенной…». Да только в тоске ли дело? Прогонишь ее, – обратно явится, не задержится, беда-то никуда не делась… Нет уж, ни в жизнь не пойду замуж! Пока молодая – точно нет: вон, Ленке восемнадцать, да два сынка близнецы, да оба что бычки, в брата моего удались, а еще и третье дите на подходе… Муж ее, может, и любит, – да только я ж не слепая: цену себе наш Гинек всегда знал и уж всяко мнил ее повыше Ленкиной цены, – какая б ни была она старостина внучка, а все равно баба. Потому и виновата у него она, что злодеям попалась, а не он сам, что защитить не смог... Мне такого счастья точно не надо!
Потом вдруг подумалось: а коли молодой барин завтра явится на пороге и скажет, что всю дорогу дальнюю только меня и помнил? Я же тогда не то что побегу к нему – птицей полечу! Замуж там или нет, а все равно – птицей, никто не удержит, и что тогда? Неужто как дети пойдут, сил убудет да трудов поприбавится, – так и перестану сладко обмирать при одной мысли о нем, – просто потому, что усталость валит с ног? А сам он что же: сделается таким же, как прочие, просто потому что добыл то, что хотел? «Все они на один лад, – так говорили и бабка, и Ленка, и тетка Эльжбета, и кто угодно. – Всем надо лишь одно; учись вертеть мужиками». А только сердце подсказывало мне: нет. Может, все и на один лад, – а он один наособицу, как во всем прочем: умный, добрый, честный… Святой! Если б он полюбил меня, – то уж наверно берег бы, словно сокровище какое…
«А если б не полюбил? – прошептал голосок в моей голове. – А если б нет, – что тогда?»
«Да хоть бы и так, – так же, в мыслях, ответила я. – Лишь бы жив-здоров воротился».
Я помотала головой, чтоб прогнать морок, и вновь посмотрела на Ленку. Всхлипывала она, как будто, пореже, – и то хорошо.
***
Облако клубилось на горизонте – большое, высокое, густое и белое, как лучшие сливки, что Эльжбета сбивала на масло. Подсвеченное красным от закатного солнышка и подкрашенное синим и серым от подходящих ночных теней, оно было живое – как, впрочем, и все облака. Облаку было хорошо и просторно там, в небе: нагретый воздух, поднимаясь от земли, приятно согревал его туманные края, вылепливая из них то свадебный пирог, то пышную перину, то кучу отбеленного полотна. Сулило тем, кто смотрит в небо, взявшись за руки, любовь и достаток. Обманчиво отсвечивало зарницами – вполсилы, подмигивая потаенным огням, что незримо разгорались в лесу.
– Спой нам, Зденек. Спой, чтоб дождя не было.
Люди на дороге смотрели в небо с тревогой: а ну как прольется ливнем на убранный хлеб? Тем паче, что с закатного края, из-за леса и перевала, за этим облаком тянулись другие – пониже и попроще, серые и суровые. С облаками можно договориться, – только не все умеют.
– Хорошо, – юродивый улыбнулся и запрокинул лицо – вверх, приглядываясь и прислушиваясь к небу и облакам. Замер неподвижно, потом повернулся к людям. – Слушайте.
Лицо моего названного брата уже не было кротким и добрым, как обычно. Было горестным, даже словно бы осунувшимся: лишь глаза блестели над острыми скулами, и запутавшиеся соломинки торчали в бороде.