Заранее предприняв маневр, чтобы обойти десятой дорогой стайку разряженных в пух и прах девушек, к которым нет-нет и приближался кто-то из кавалеров, после пары слов почти непременно уходя с добычей, молодой граф почти столкнулся с немолодой дородной синьорой в белом платке, свободно накинутом на черные кудри. При виде путника женщина улыбнулась и ловко развернула веером колоду карт, взмахнув ею перед его лицом:
– Я нагадаю вам счастье, молодой синьор! Могу по картам, по руке или, если соизволите пройти со мной, на настоящем хрустальном шаре. Полцехина – и будете счастливы полжизни, а целый – так всю жизнь…
Альберт вежливо кивнул гадалке, но прошел мимо, спрятав руки в карманы – авось, отстанет.
– Всю правду скажу! – женщина не разделяла его мнения, схватив юношу за рукав: видимо, вежливость воспринималась ею как слабость. – Всю, синьор, я вам клянусь. Дайте-ка ручку… Ах, какая прелестная рученька, а монета в ней будет смотреться лучше, чем жемчужина в ракушке. У вас их много, монет?
В глазах гадалки горело злое веселье, она на миг поднесла его ладонь к губам, притворно оскалила зубы, потом рассмеялась:
– Вам когда-нибудь гадали всерьез?
– Да, – ответил молодой граф и протянул ей монету в попытке отвязаться. – Мне гадала одна мудрая цыганка, что кочует меж мирами*. С тех пор предсказания судьбы меня мало интересуют…
– Не пейте так много вина синьор, – усмехнулась женщина. – Не то придется кочевать с этого света на тот. Или даже с того на этот… – она вгляделась в линии его ладони, провела по ним смуглым пальцем. – Глядите, молодой-красивый синьор, вот эти черточки на вашей руке сказали мне, что вы возьмете себе хорошую девочку-простушечку, золотую да румяную, и она родит вам сына…
Господи, похоже, в этом городе даже гадалки были своднями!
– Спасибо, – юноша все же отнял у нее руку. – Вот вам еще грош, прощайте…
Альберт обогнул эту предсказательницу судеб и быстро зашагал к церкви.
– Она родит тебе сына и умрет! – крикнула вслед женщина. – А вместо нее придет другая! Злая, черная и тощая! Она убьет тебя, а потом споет и спляшет на твоей могилке!..
Он не обернулся, однако слова гадалки стрелами вонзались в сердце, перекликаясь с тем, что видел во сне. С мечтой, от возможности исполнения которой он ушел, не сказав ни слова «хорошей девочке-простушечке». Предоставив золотую деву своих грез ее собственной судьбе, отказываясь от нее доброй волей, выпалывая из сердца росток чувства – смелого и нежного, как первоцвет. Становясь немой холодной могилой для любви: так надо, так безопаснее для нее…
«Не оглядывайся! – предостерегающе шепнул голос той, что была его матерью сотню лет тому. – Не смотри назад!»
– И ей будет вовсе не жаль тебя, слышишь, красавец?! – не унималось рассерженная гадалка. – На тебе проклятие!..
Уж это он знал и без нее!
Паперть огромной церкви, несмотря на поздний час, была полна нищими: возможно, они тут и ночевали, у подножья колонн. Оборванные старики, какие-то забулдыги, тощие женщины с кругами вокруг глаз, одноногий довольно упитанный молодец, что щерился беззубым ртом. Говорят, этот город собирает нищих с разных концов света?
Юноша поспешно вытащил кошелек, высыпал горсть монет на ладонь… Перед ним словно вырос качающийся лес из протянутых рук: костяной кустарник с ветками, обтянутыми кожей.
– Мне!!! – их голоса сливались в один как крики чаек в порту.
– Мне, мне, мне!
– Подайте убогому, – давешний калека подполз к его ногам.
– Молодой синьор, пожалейте ребеночка, – пожилая женщина протянула перед собой сверток с младенцем, на щеке которого расплывалась огромная гноящаяся язва. – Мое дитя так хочет есть и так хочет жить.
Ребенок не плакал, его глаза были закрыты… Граф видел и понимал: они закрыты навсегда, и нить этой короткой страдальческой жизни вот-вот оборвется. Даже если он сейчас заберет себе это дитя и попробует впервые за три дня накормить, – толку не будет: в тонких жилах, питающих крошечное тело, сейчас кипит горячая, полная тромбов и гнили жижа, которая уже безнадежно отравила все его части…