– Прочь!
Нищенка шарахнулась с его пути.
«Макси, маски, маски, фальшивые лица, фальшивое милосердие и деланое веселье, гнилая вода в каналах, а когда море вливает в нее немного свежей солоноватой влаги, поднимая ее выше, все ругаются на чем свет стоит. Театры, пение, площади, менялы, наряды, наречия, карты, статуи мадонн, кабаки, дамы, деньги и еще раз деньги, тысячи церквей, политика, знания и ремесла, которые лишь смешат тех, кто хочет получить все, сразу, одним днем»…
В полумраке церкви к нему шагнула еще одна женщина – суровая и прямая, в черной накидке, он, не глядя, сунул ей монету, что осталась зажатой в кулаке.
– Спасибо, молодой господин.
У нищенки был знакомый голос… Разумеется: ведь это она вчера плакала от радости в другой церкви из-за одного цехина и пыталась поцеловать его руку! Вероятно, она не имеет постоянного места для сбора милостыни и отправляется наудачу то в один, то в другой большой собор? Что ж, значит отчаяние и радость этой женщины были очередными масками, такой же мишурой, как добрая часть этого прекрасного города. Или даже всего света…
Альберт прошел мимо, ничем не показав, что узнал ее. Опустился на колени перед большим мраморным распятием и замер. В сердце мутной волной поднималась безнадежность. Поздний вечер, пустой храм – ни на других посмотреть, ни себя показать, только молиться и плакать о том зле, которого он досель не видел вблизи – и даже не мог вообразить его масштабов... О том, что происходило не когда-то раньше, в других веках, – сейчас!
«Ты ведь знал заранее, живя не первую жизнь: сменив форму, мир не изменится в своей глубинной жестокой сущности ни через сто лет, ни через триста. Ты можешь попробовать перевернуть его, – но как только ты отойдешь в сторону, все вернется на круги своя, и ты будешь раз за разом начинать все заново, принося в мир больше зла, чем было до твоего вмешательства… Не это ли ты чувствовал, скрываясь от мира в своих лесах? В своем отрешении, в своей – будем называть это правдивым именем – лжи себе?!»
– Смотри, – сказали ему глаза каменной статуи – кроткие и мудрые глаза того, кто жил, чтобы учить и умер, чтобы спасти. – Смотри, таков мир и род людской, – тот, что я возлюбил навеки… Мир, придуманный не тобой, который ты получил вместе с кровным долгом, и если ты хочешь изменить его, – тебе придется полюбить то, что хочешь спасти, ведь без этого спасение теряет смысл.
Он слышал, – да только любви в нем не было. Были горе и гнев – адское сочетание, после которого мозг захлестывала та, иная, память, и способа остановить ее не было, а способ не навредить никому имелся лишь один – уйти: от них или в себя, или все вместе…
– Ты же видел это! – прошептал он, глядя снизу в глаза Распятого. – Видел! Ты прошел через смерть за то, чтобы у них была надежда на небо. Только они… мы… не изменились! Пока я сыто ем, кто-то продает своих детей, кто-то крадет или убивает, а кому-то и дела нет, – лишь бы бренчало в кошельке и плескалось в желудке, ударяя в голову…
«Призови огонь на их головы, меч и огонь! – прошептал Другой в его голове. – А после огня и меча останутся тысячи выживших и десятки тех, кто хочет на них заработать. Ты еще узнаешь, что нельзя терпеть, но нельзя и воевать бесконечно. Узнаешь, как сложно заметить, после какого шага ты стал своей противоположностью…»
«Спасибо, молодой господин… – запели голоса, среди которых красной шерстяной нитью в путанице прозрачных паутинок, выделялся знакомый голос давешней нищенки. – Молодой господин… Молодой-красивый… За вашу доброту. За милосердие и щедрость…».
«Ты всех жалеешь. А тебя некому пожалеть», – бледная Дама усмехнулась, послала вперед черного коня и исчезла среди тумана у подножья горы.
«Милосердие обретают с годами, а ты с ним родился», – молодая женщина, над плечами которой кружил, упираясь в небо, огромный световой столб, смотрела на него ласково, и ее платье было мягким и бесшумным, как совиные крылья…
Живой взгляд статуи, удары башенных часов и перезвон колокольчиков, и сияющая Дева с холма… Уступите ей тропу, она пройдет босиком по крови, и огонь стихнет на ее пути; она ободрит страждущего и поддержит бедняка… Какого бедняка? Того, кто дороже продаст свое дитя? Кто снимает крестик, чтобы Бог не увидел его порока?!
– Ты воскрес, но твоя смерть продолжается, – кажется, он сказал это вслух. – На каждом из земных алтарей тебя распинают сотни раз в день…