– Книжники и фарисеи!
Голос вплелся в его молитву так, словно он с самого начала составлял ее часть. «Милосердие… милосердие… Ты с ним родился… родился». «Спасибо, молодой господин… спасибо». Тот же голос, то же эхо гулких сводов. «Мне больше ничего не нужно… не нужно… Я плачу от радости». Ее голос, ее живой голос. Не тот, нечеловеческий, которым вещает Дама: у той образов больше, чем слов, а слова звучат лишь в его голове, ибо гортань призраков не предназначена для артикуляции. Ее голос… Голос…
– Голос моей матери, – прошептал он.
Юноша поднял голову. Нищенка стояла у входа – прямая, худая, с черными волосами, выбившимися из простой прически. Печальное лицо в тени капюшона – увядшая лилия, прекрасная в своей скорби… Ее тело словно мерцало: его сотрясала дрожь, как и всю прилегающую ткань мироздания, в которую ее образ был вставлен, словно в рамку. Свет кружил над нею – выше, выше, льдистый и яркий.
Граф вскочил на ноги и в несколько шагов достиг выхода. Женщина шагнула навстречу, – опустив голову, пряча лицо в тени капюшона.
– Вы… – Альберт сказал это лишь для того, чтобы сказать хоть что-то. – Вы снова просите милостыню, синьора? Это и в самом деле ремесло, как мне и говорили? Неужели того, что я вам дал вчера, не хватило на ночлег сегодня? Или… золота всегда мало, и вам нужна и та доля добычи, что иначе досталась бы вашим собратьям с паперти? Вот, возьмите! – он выгреб из кармана остатки денег и протянул ей. – Подумайте о других, таких же, как вы!
Нищенка покачала головой, все так же глядя в пол.
– Те, на паперти, платят за место и жестоко бьют незаплативших, – ответила она. – Все хотят жить, и живут как могут… Мне не нужна милостыня, добрый юноша: вчера я опустила твой кошелек в ящик для пожертвований. Сохранила только один золотой, – чтобы помнить тебя…
Она протянула руку к своей шее: там на тонкой цепочке висел просверленный золотой цехин, – сложно сказать, тот или нет, но… Ее голос пробуждал в нем память, и от этого кровь была готова сделаться льдом. Она была страшной загадкой, которую хотелось – и одновременно не хотелось – разгадывать. Шкатулкой Пандоры, тайной комнатой во дворце колдуна, маской на лице Медузы… очередной маской!..
– Кто вы? – похоже, остатки его власти над собой окончились одновременно с ее последней фразой. – Я знаю вас? Прошу, откройте лицо!.. Впрочем, нет, я не хочу его видеть…
– Альберт… – внезапно прошептала женщина. – Значит ты тоже боишься меня?
– Откуда вы знаете мое имя? – он почти кричал на нее. – Откуда у вас голос моей матери?
– Я не знаю, кто твоя мать, мальчик, – женщина покачала головой. – Но нищие благословляют тебя. Молятся за тебя твоему святому…
Молодой граф бросил монеты к ногам странной женщины, обогнул ее, едва не врезавшись в дверной косяк, и выбежал наружу. Паперть была пуста, но жизнь в городе продолжалась: бродили люди, обрывки фраз касались слуха, не достигая разума, поющий девичий голос, прелестный и свежий, доносился из распахнутой двери какой-то харчевни.
– Хорошо, я скажу, – послышался за спиной все тот же голос.
Юноша обернулся. Она шла за ним – медленно, словно плыла, подол темного платья и полы плаща, казалось, даже не колебались при ходьбе.
– Я знала вашу мать, – произнесла женщина. – Была ее подругой. Я не та, кем кажусь…
– Я это уже понял! – отрезал он. – Моя мать умерла пятнадцать лет назад, только я никогда до конца не верил в ее смерть. Мне часто снится ее голос или ее образ… Почему бы не воспользоваться, верно? Знаете, синьора, если у вас осталось немного совести, – раздайте те деньги, что я вам отдал, здешним нищим. Каждому. Может, они не убьют очередного ребенка. Может, наедятся или напьются досыта… Прощайте!
– Альберт, послушай… – ее тихий голос словно пригвоздил его к месту. – Я… готова многое сказать тебе. Многое объяснить. Пойдем со мной.
Женщина подошла ближе и протянула ему руку. Узкая кисть в рукаве простого платья – слишком нежная для работницы, слишком изящная для торговки, слишком чистая для нищенки. Рука, не запятнавшая себя пересчетом денег или прикосновением к оружию, но равно непривычная к нитям, веретену и иголке. От ее руки пахло бумагой и чернилами, пространной мудростью и изящными оборотами, тысячей смыслов и вершащихся судеб. Ее рука была частью силы, творящей мир.