– Тебе пора возвращаться, – сказала таинственная собеседница, когда небо начало бледнеть перед рассветом.
Альберт кивнул: всем известно, что призраки тают при свете дня.
– Мы еще встретимся? – он смотрел во все глаза, словно ожидая ее исчезновения.
– Через несколько дней, – она сжала его руку тонкими дрожащими пальцами. – Я сама найду тебя. Просто жди и готовься, я укажу тебе спасительную гавань.
– Кто вы? – спросил он, не очень-то надеясь на ответ. – Скажите хоть теперь…
– Я не могу ответить, – женщина с жалостью покачала головой. – Ни о чем не спрашивай и никому не говори обо мне. Я ношу вымышленное имя, и у меня есть причины скрываться.
Уходя, он так и не решился оглянуться: боялся увидеть, что ее образ тает в неверных туманных сумерках... Ровно как тогда, полтора десятилетия назад: единственный эпизод, запрятанный в памяти, который мог быть или не быть явью…
***
– Я теперь не умру, доктор Маркус? – мальчик сел в кровати, в упор глядя на молодого доктора. – Не буду с матушкой на небесах?
– Вам еще рано на небеса, господин граф, – ответил врач, убирая в сумку латунную трубку, через которую выслушивал легкие юного пациента. – Вот лет через сто…
– Так долго, – вздохнул наследник замка. – Я бы сходил быстро и вернулся назад.
Доктор Маркус, он же «молодой доктор», криво усмехнулся. Он не был таким уж молодым, просто его так звали, чтобы не путать со «старым доктором», господином Вецелиусом, который теперь и не приезжал в замок: обиделся. «Этот выскочка перебивает у меня практику!» – так говорил он святому отцу в последний свой визит сюда, а капеллан качал головой и складывал руки на животе. Живот у священника был такой толстый, что руки приходилось вытягивать вперед.
Доктор Маркус нравился мальчику, потому что он нравился маме: ей точно было виднее, кто хороший, а кто нет. А вот его самого доктор отчего-то не любил и думал о нем всякое-разное. Например, что он для мамы – как прикованное к ноге ядро. И что он слишком много взял от отца и вырастет на него похожим, хотя отец и тетушка говорили: «Альберт – копия своей матери». Мальчик был с ними согласен. Глаза у него точно были как у мамы – темные и зоркие, не то, что у остальных. Когда он, к примеру, рассказывал отцу, что в стене у галереи спит тетушка в белом платье, которая иногда выходит и плачет ночью, – отец говорил, что у него «фантазия». А мама – сама ее видела, но велела сыну не разговаривать с нею. Только тетушку было жалко, она была красивая, хотя у нее и была башка от скелета. Она рассказала мальчику, что ее спрятали внутри стены, а потом забыли.
У доктора Маркуса тоже были глаза что надо: он, например, видел, где у кого что болит по-настоящему. А главное – он знал, где сейчас мама, и это где-то не было небом. Надо обязательно узнать, а чтоб он сказал, – надо его слушаться.
– Не говорите глупостей. Ну-ка, покажите мне язык!
Мальчик выполнил приказ, – тем более, что язык уже почти не болел…
Дверь распахнулась бесшумно, и в комнату словно ворвался теплый ветер.
– Альберт! – мама упала на колени у кровати, обняла крепко-накрепко. – Мальчик мой…
«Вот это да, – от радости даже думалось по-дурацки. – Точно, докторов надо слушаться!»
– Я велел вам находиться в карете, сударыня, – прошептал доктор Маркус. – Я же сказал вчера: он вне опасности…
– Мама! – от радости мальчик говорил громко. "Неприлично громко", как сказала бы тетушка Венцеслава.
– Тише, пожалуйста, милый… – она смотрела радостно и встревоженно. – Тише, мыши, кот на крыше… Как твое горлышко?