– Он хоть молодой? – прелестница притворно надула губки: это было частью ее игры.
– Увы, – ее спутник развел руками. – Но от тебя много не требуется: вряд ли ты что-то поймешь в этих разговорах, где определенности пока нет и в помине. Просто запомни его перемещения и разговоры в салоне: с кем говорил, сколько времени, куда направился дальше. Отслеживай по часам. Доложишься на неделю раньше, чем обычно.
– Так скучно… – девушка сделала большие жалобные глаза, ее собеседник улыбнулся.
– Если хочешь повеселее, то покрутись еще и возле его спутника. Молодой путешествующий дворянин из какой-то медвежьей глубинки, – но, возможно, и он не так прост. Этот как раз вполне смазлив, но не забывай о главном.
– Хорошо, – Корилла кивнула. – Но я приглашена вместе с маэстро.
– Тем приличнее, душа моя, – мужчина взял ее за руку. – Так и делаются дела.
***
За Рождеством пришли Cвятки – странное время меж двумя пречистыми вечерами, звездой Рождества и водой Трех Королей. До святого Микулаша каждый вечер был более свят, чем страшен, а после – более страшен, чем свят. В эти дни земля делалась не щитом, а решетом: Бог, радуясь рождению Сына, выпускал души грешников на побывку в мир людей, и они на радостях успевали разгуляться.
Говорили, на Святки мертвецы собираются ночами по погостам и бродят по селу, а души некрещенных детей летают с морозным ветром, просят у людей еды. Призрачные сиротки ищут своих матерей – пожалеть, коли любила дитя, отомстить, коли убила.
Святки – вечера, когда не след ни прясть, ни шить, ни чинить, чтобы то, что вышло из-под твоей руки, не закляла нежить, изурочив и обратив против людей. Время помнить о том, что мир недобр, закрещивать на ночь окна, заслонки печей и сундуки с одежей и ни в коем случае не откликаться, если знакомый голос позовет тебя с улицы: он может зазвать на кладбище. Роковые ночи, когда муж не должен касаться жены, чтобы не зачать уродца или упыря. Веселые и страшные вечера, когда молодые дотемна ходят колядовать по дворам, а затемно собираются на посиделки, чтобы смотреть и слушать друг друга, быть может, загадывая, быть ли им парой. Когда смелые могут пытать судьбу, заглядывая за край мира в зеркало или воду: коли святые не охранят, то грешные души помогут в том и в этом. Мертвые помнят, как пировали, любили и любопытствовали: все это повелось от начала рода людского и от века, когда святые еще не родились.
Небо в те вечера было черным и звездным: ясные Cвятки – полны амбары. Зато луна, Божье зеркало, успела сделаться тонким двурогим месяцем, – а значит, Господь хуже видел, что творят на земле живые и мертвые. Где-то шла война, кто-то умирал, кто-то предавал, кто-то держался в осаде, а кто-то праздновал победу.
Где-то на свете был родной мне человек, что, начав свое странствие, не заметил, как сделался частью другого мира – нездешнего, а то и не взаправдашнего, лежащего там, за горами, у края моря. Мира, которого никто не видел, а только знал, что это далече, – так, что коли изгнать туда напасти, то они сюда не дотянутся, ведь оттуда нелегко – или даже невозможно – вернуться. Теперь я знала одно: заговаривая чьи-то хвори, я больше не повелю им, чтоб «убирались отсель на песок и на камни, скалы валить, воду из моря пить»**. Мир за краем делался свят и дорог его дыханием, взглядом и касанием рук, и я молилась, чтоб тот мир не тронули ни свои, ни наши беды. Хотя бы до той поры, пока друг мой вернется в наш край.
– Ну что, милые, будете гадать опосля? – на святого Микулаша добрая Эльжбета улыбалась мне и Зузане. – Нынче все гадают.
В людской был накрыт стол: вино и яства от щедрот хозяев, мужчины – слуги из замка и несколько псарей и конюхов, прибывших с господином бароном, – наливали, пили и закусывали за степенной беседой. Губертек снова сунулся ко мне на кухню, чтоб позвать в деревню колядовать, – я буркнула «нет» и замолчала, будто и не видела его.
Все было как раньше: Губертек ласково, как ни в чем не бывало, улыбался мне и шутил свои шуточки, тетка Эльжбета глядела на него весело, а мне все подмигивала. Ей нравился найденыш, что на ее глазах из полудохлого чернявого сиротинушки вырос в стройного и ловкого парня, красивого яркой цыганской красотой. Добрая кухарка желала ему счастья, а раз уж я ему нравилась, – считала нас самой подходящей парочкой, а что Губертек проходу мне не дает – так на то и паренек. Да и не знала она всего: я не говорила, было стыдно, – как о таком скажешь? Оставалось молчать и про себя ругаться да молиться, чтоб пронесла нелегкая. Хорошо, хоть жил и работал он не в доме, а при службах, да и наши пожилые строгие слуги не любили потакать разным шалостям.