«Надо же, – думал меж тем молодой граф, – господин аббат говорил, что мне непременно надо быть представленным здешнему высшему обществу. Все вышло не совсем так, как он думал, но вот, пожалуйста».
Они взошли по ступеням с мраморными статуями по сторонам. Юноша внутренне подобрался. Дверь распахнул элегантный дворецкий, который, очевидно, привык держаться запросто с гостями и хозяевами.
– Ждем только вас, сударыня, – весело произнес он, обращаясь к даме. – И вашего… – дворецкий бросил проницательный взор на молодого графа, потом на его пса, – вашего спутника. Вы можете оставить собаку в передней, синьор. Я прослежу, чтоб все было в порядке.
Большая компания, в основном мужчин средних лет, вольно располагалась в зале, куда можно было войти сразу из передней: беседовали сидя и стоя, кто с бокалами в руках (слуги с подносами время от времени обходили компанию), кто просто так. В углу у клавесина замерли двое уже знакомых Альберту людей: маэстро Порпора (будь он неладен!) и синьорина Корилла, молодая исполнительница роли Ариадны. Маэстро в невзрачной темной одежде сидел на банкетке, опустив пальцы на клавиши, его прелестная ученица стояла рядом, вроде бы собираясь петь, но при этом весело разглядывая гостей. Нынче на ней был уже не древнегреческий наряд, а довольно оригинальное белое платье с красной отделкой – видимо, последний изыск здешней моды.
С противоположной стороны зала наблюдалось наибольшее оживление, центром которого была дама лет сорока с высокой напудренной прической. Беседуя со всеми, она не поднималась с кресла – необычного, с колесами, за спинкой которого замерла девушка-служанка.
– Пойдемте, я представлю вас хозяйке салона, – спутница потянула его за руку, и через минуту Альберт уже склонялся к протянутой руке дамы в кресле.
Светловолосая, одетая в белое платье, с жемчужным ожерельем на шее, она была одних лет с его таинственной покровительницей, образуя с ней яркий контраст черного и белого. Последовали традиционные слова знакомства: «Маркиза Лючия Орсеоло, любезная хозяйка этого дома и центр общества». – «Граф Альберт фон Рудольштадт из Ризенбурга. Путешественник». – «Госпожа Сивилла много рассказывала о вас. Располагайтесь со всеми удобствами, – и хорошего вам вечера», – голос дамы звучал несколько насмешливо; рассматривая новичка, она не забывала переглядываться с его спутницей, с которой ее, похоже, связывали дружеские отношения. – «Очень рад знакомству, мадам».
«Госпожа Сивилла, – думал он. – Имя, под которым живет она, душа моей матери. Вещунья, провидица. Пожалуй, это соответствует истине».
Меж тем прелестная Корилла, опершись рукой о клавесин, взяла несколько нот, распеваясь, а затем, практически без перехода, начала петь, – насколько понял Альберт, арию из «Освобожденного Иерусалима». Слов было почти не разобрать, но это была истинная трель соловья. Маэстро аккомпанировал ей, задавая ритм: звуков клавесина не было слышно даже в паузах. Впрочем, до пения никому, похоже, не было дела: разговоры шли своим чередом, не прерываясь. У всех здесь были свои дела, заслушался только он, никакими делами не обремененный. Судя по всему, пение было призвано создавать своего рода шумовую завесу, когда в одном кружке не слышат, о чем идет беседа в другом.
– Вот уж кого я не ожидал здесь видеть, – молодого графа бесцеремонно тронули за рукав. Рядом стоял аббат Лоренц, впрочем, чего удивительного? Компаньон не раз говорил, что будет вести в Венеции свои дела. – Я как раз хотел просить вас сопровождать меня в один из визитов сюда, но вы, как я посмотрю, и сами обзавелись знакомствами? Что ж, тем лучше… Господа, вот тот молодой человек, о котором я говорил.
Через минуту Альберт находился в центре общества среди переговаривающихся людей, был кому-то представлен, ему кого-то представили, слуга всучил ему бокал с вином... В компании господина аббата (в которую входили еще двое господ, один из которых явно был духовным лицом) речь шла о начале войны. Впрочем, надо думать, это заботило здесь чуть ли не всех и каждого. В данный момент, к примеру, в компании очень явно злословили молодую наследницу, права которой на престол далеко не все признавали. Беседа шла по-французски и, похоже, один из собеседников как раз французом и являлся. Весьма осведомленным французом, надо сказать.