– Даже крысы не заслужили такой смерти! – отрезал граф. – Впрочем, это, похоже, не крысы.
Он потянулся развязать мешок, который снова зашевелился и запищал.
– Поют ноту «мииии», – улыбнулся спаситель.
«Вообще-то си», – мысленно поправила его Корилла. Она уже догадалась, кого выручил из воды ее незадачливый спутник. Так и есть: через миг у его ног барахтались разномастные мокрые котята. Целых семь штук, и все живые: один даже выгнул спину и зашипел на пса, который сунулся обнюхать находку.
– Господи, дети мои, – в голосе графа звучала неподдельная нежность – гораздо большая, чем в разговоре с прелестной спутницей. - Ни один из вас не захлебнулся, да?
– У каждой кошки девять жизней, – усмехнулась Корилла. – У этих одна потрачена.
– Ни одной, мадемуазель, – Альберт помотал головой, при этом с его волос полетели пахнущие тиной брызги. – Мы с вами успели как раз вовремя.
«Мы?! – девушка просто лишилась дара речи. – Вот только не надо припутывать меня к этому стыдобищу!»
Меж тем юноша расстегнул камзол и стянул через голову мокрую рубашку. Торс у него был очень даже ничего, а лепка мышц просто выше всяких похвал: при свете фонаря, да с каплями воды на коже это выглядело прямо захватывающе… Только длилось недолго: красавец нацепил сухой кафтан, который так и валялся на дне лодки, на голое тело, наглухо застегнулся, а потом попрятал котят за пазухой.
– Грейтесь, милые, – даже не глядя на Кориллу, произнес он. – Я не могу явиться с ними в гостиницу, синьор. Мы отвезем мадемуазель и поплывем обратно в Местре…
– Не надо! – бросила Корилла. – Я сама дойду, тут недалеко… А славная у вас традиция: на Богоявление*** купаться в самом грязном канале!
– Выходит, что так, – молодой граф, не оценив насмешки, одарил ее совершенно счастливой улыбкой.
– Позвольте последний вопрос, – внутренне начиная закипать, процедила актриса. – Скажите, у вас там… на границе Богемии с Баварией… все такие дураки?
– Нет, – он так же радостно помотал головой, одарив девушку новой порцией брызг. – Мне с детства говорили, что я уникален.
***
– Аббат Лоренц за хорошие денежки сопровождает в путешествии того молодого дворянина, о котором вы говорили, – рассказывала Корилла на следующий день, сидя в другой гондоле с другим мужчиной. – Они здесь точно надолго: граф хочет учиться в университете в Падуе, а раз Лоренц получает жалование компаньона и должен отчитываться семье парня, то он будет тереться поблизости.
– Ну, графа же могут и не зачислить, – усмехнулся ее спутник, положив ногу на ногу. – Чем дальше отсюда держатся такие, как этот его иезуит, – тем меньше у меня головной боли.
– Я следила за ними по часам, как вы и просили, – продолжила девушка. – Этот ваш Лоренц битый час говорил с аббатом Бальби, потом с одним французом. Разговор шел о войне, как почти у всех там. Один раз удалились в курительную комнату на четверть часа. Вечером сели играть в карты, и мой маэстро к ним присоединился. Не знаю уж, выиграл или нет, но болтали они без остановки и даже назад поплыли вместе.
– Вот как? – ее покровитель холодно улыбнулся. – Славно. А что же этот молодой дикарь с собакой? Граф, что хочет в университет? Говорят, он даже взялся вас провожать.
Корилла прямо вздрогнула.
– Этот дикарь, – горячо ответила она, – дурак, каких свет не видывал. Он ведет себя как ребенок! Знаете, если он замешан в каком-то заговоре, то я – святая Клара, не иначе!
----
*не знаю, насколько правдоподобно про огни, но уличное освещение в Венеции имелось аж с 16 века.
**Начало песни La biondina in gondoleta (Блондинка в гондоле) – попытка зарифмовать с подстрочного перевода. Не уверена в датировке песни, возможно, ее сочинили ближе к концу 18 столетия.
***6 января.
Глава 10. РЕКРУТЫ
Накануне Трех Королей*, когда я отправилась проведать мать и бабушку, в деревню явился Зденек – хоть пока и послушник, но словно настоящий монах: с выбритой головой, в серой слишком короткой для него рясе, подпоясанной лохматой веревкой, с котомкой для милостыни. Угрюмый, насупленный, кружащий колдовским водоворотом, как и я сама. Монастырь в Мракове не был бедным: у него были свои поля и приписанные две деревни, да и окрестные господа жертвовали кто сколь может, – потому сбор милостыни был, скорее, обычаем, а для Зденка – поводом навестить родное село, повидаться с матерью.