Как и обещалась, Ленка-невеста позвала меня в подружки, а добрая тетушка Эльжбета отпустила не только на саму свадьбу, но вечерком на девичник. Девчонки с грустными песнями переплетали Ленке косу и вили венец. По зиме плели из плавуна, вечно зеленых плетей барвинка, освященных на дожинки колосьев ржи да найденных под снегом кусточков черники: молодая жена сохранит венок до весны, а потом повесит на опушке оберегом от волков и лесных духов.
Грустили все напоказ, как и положено на разлучины*, – но на самом-то деле, каждая, наверно, завидовала Ленке и хотела себе такой же судьбы: замуж за любимого, да чудом Божьим спасенного, да чтоб не в чужой семье, а в своей остаться. Довольная Ленка глядела чуть свысока: вот, мол, и тут обошла вас всех, как в игре обходила.
А чему тут, казалось бы, радоваться? Невеста – ангел на один день, как бабочка-однодневка: завтра опосля веселья да счастливой ночки с нареченным ей наденут бабий чепец, – и дальше пойдет как от веку заповедано. Гинек ее, положим, ругать да бить поостережется, чай не в своей семье, а все одно: ни плясок, ни посиделок, ни гаданий, – уж на что она все это любила. А там и дети народятся, – молись, чтоб выносить да не помереть и успевай поворачиваться.
***
– Едут, едут! Вон они, рядом уже! – пятилетняя Барунка, одна из Ленкиных сестренок-близняшек, сжав от волнения острые кулачки, отскочила от окна.
Вторая, Лизинка, что спокойно сидела на лавке и грызла подгоревшую припеку от пирога, обернулась только на стук в дверь.
Свадьба у Ленки была богатая и весёлая, – еще бы, после чудесного спасения Гинека от солдатчины. Я была подружкой невесты и пообещала за просто так ее не выдавать: приехав за невестой перед венчанием, жених и его друзья нашли двери запертыми.
– Ну, открывайте ворота, выпускайте нашу пташечку, – веселый голос Томаша, младшего из моих братьев, перекрыл смех подруг, что столпились вокруг нарядной раскрасневшейся Ленки. – Воробей-удалец заждался уже!
Томаш на свадьбе был дружкой жениха: вроде и не положено брату с сестрой молодых сводить, но так уж сложилось, а приметы о том молчали.
– А пусть твой удалец платит златом за злато, да лучше чтоб по весу! – отозвалась я. – Тогда, так и быть, подумаем, отдавать вам нашу красавицу или нет.
– Жених у нас богат, заплатит сколь скажешь, – важно ответил Томаш.
– Знаем вашего жениха, у него одни портки и те в дырьях! – отозвалась одна из девчонок, прочие хором засмеялись.
– Так жены нет, потому и в дырьях, – нашелся Томаш. – Вот женится, – женка и зашьет.
– Ну что, невеста-краса, – спросила я, – пойдешь ему портки зашивать или с нами останешься? У нас порток нету, а иголки у самих в руки просятся.
– Пойду, – потупив очи, ответила Ленка.
– Выкуп, выкуп! – загомонили подружки.
Я отперла засов, и девушки, пересмеиваясь, высыпали на крылечко. Томаш стоял у самых дверей, готовясь отрабатывать свой важный свадебный чин сполна; нарядный и радостный Гинек – чуть поодаль. Я важно уперла руки в бока:
– Ну, как торговаться станем – на слова или на казну?
Что ж, братец, словами ли, грошами ли, но выкупать тебе придется все: позволение подняться на каждую ступеньку крылечка, дорогу к церкви и обратно, место возле невесты за столом, каждый Ленкин поцелуй и танец, ее приданое в сундуке, который так и останется стоять на своем месте, потому как невеста не уходит из родного дома.
Чтоб подойти к крыльцу, жениху пришлось кормить нас медом и орешками: «Подай-ка нам кашу, что без огня сварена… А теперь хлебушка из лесного сундучка». Когда же он попытался позвать невесту, ему выпустили смеющуюся Барунку в моем венке, которую ему пришлось на славу угощать и целовать в щечку.
– Ленушка, смилуйся! – прокричал Гинек. – Выйди ко мне сама!
– А ты правильно позови! – оборвала я брата. – Верно покличешь, – авось и выйдет. Ну-ка: сверху черное суконце, снизу белый рушничок, дважды родилась и ни разу не крестилась, – кто такова?