– Ласточка моя! – позвал братец, поднимаясь на ступеньку.
– Катится монетка: за горы закатилась, а утречком нашлась… – продолжила я.
– Солнышко мое! – другая ступенька.
– Любить ты ее будешь как то, что разбивается, но никогда не падает.
– Как душу свою! – третья.
– А разлучница ваша – та, что сама не печет, а дошлую ковригу выхватывает.
– Не разлучит и смерть, – серьезно сказал жених, подходя к дверям.
– А вот это ты зря, – Томаш пихнул меня локтем. – Вот бы кого на свадьбе не вспоминать.
Я пожала плечами: сама не знала, отчего мне пришла на ум эта загадка. Да только ведь сердце меня не подвело: Гостье уж было заплачено за то, чтобы не разлучила Ленку и моего брата. А чем заплачено, – то я узнала позже.
***
Томаш поспевал всюду: шел впереди, выкупая дорогу свадебной процессии (парни, понятно, положили бревно поперек дороги в церковь), был свидетелем во время венчания, сидел за столом по правую руку от жениха, успевая при этом разливать вино и делить свадебный хлеб, говорить тосты и балагурить. Как и полагается, он выбрал себе помощника, – чего ж удивляться, что им стал его приятель Губертек. Чертов цыган, нарядный и красиво причесанный, с таким же, как у Томаша, петушиным пером на шапке, крутился рядом и шутил свои шуточки, напоминая жениху, что пора бы поцеловать невесту, а невесте – что надо быть покорной мужу.
Когда дошло дело до танцев, Губертек плясал за семерых, красивый и ловкий, словно чертик. Ленка, станцевав с женихом, за отдельный выкуп уговорилась сплясать с дружкой и его свитой, но потом передумала: «Ух, устала, – она подмигнула мне. – Лучше с подруженькой моей станцуйте!».
Что ж, когда Губертек подал мне руку, я не стала спорить: не ссориться же на свадьбе у лучшей подруги? Да только в следующий миг он попросту выдернул меня в круг и притопнул ногой: дайте, мол, музыку. Я вырвала пальцы из его хвата и уперла руки в бока.
– Ну чего ты такая грозная, Цветочек? – улыбнулся Губертек, подскакивая на месте и поворачиваясь. – Все обижаешься? Гляди, на обиженных воду возят.
– На тебе черти в аду дрова возить будут! – отрезала я и также крутнулась на месте.
– Все пугаешь, ясочка? – цыган приплясывал и говорил вовсе не тихо, только волынка и дудки заглушали наш разговор. Вокруг хлопали и плясали, но в круге были мы одни. – А я не пугливый.
– Сгинь сказала, упырь! – я, как смогла, попыталась повторить его движения, потом оборвала себя: при прыжке с выставленной ножкой подол юбки все пытался взлететь выше коленок. – Разок повезло тебе – другой не повезет!
– А вот не сгину! – Губертек присел в прыжке, распластался низко над землей, потом вскочил опять. – Ну скажи мне уже, как быть-то? С какой стороны к тебе подойти, если ты со всех как еж колючий?
– Будто бы ты подходил, ага! – я притопывала на месте, уперев руки в бока и перебирая ногами: с каблука на мысок, поворот, снова быстрые шаги, звонко отбивая каблуками. Нынче на мне были те самые красные сапожки, что дарил молодой барин. Вот и пришлись, ага, с обидчиком плясать…
– Да я только и делаю, что подхожу! – возмутился цыган, протягивая ко мне руку. – А ты чего? То дерешься, то водой обливаешься, то вовсе порчу наводишь.
– Потому что нечего лапы распускать! – я увернулась.
– А кто начал-то? – он улыбался, кружась, как волчок. – Я прихожу честь по чести подарок тебе поднести. Выбирал, старался, чтоб платочек к волосам твоим, чтоб по душе пришелся. Вон, и батьку твоего обхаживал, и тетке Эльжбете с Зузаной зубы заговаривал, а ты чего ж? Как увидела – так водой из ведра, вот и весь сказ. Тут и святой обозлился бы, когда девку любишь, а она вот так!
"Будто ты что знаешь про святых! – подумалось мне. – Молодому барину такое бы в голову бы не пришло! Впрочем… Он ведь и не любил меня: звал сестрой, учил читать, таскал за собой в лес и в подземелье, – а говорил все про умные вещи да о разных чудесах. Я ж и Пресветлую молила, на луну глядя: пусть не влюбится никогда, пусть говорит со мной, а не руки ко мне тянет… Пусть хоть ему одному можно будет верить».
Музыка меж тем чуть замедлилась, – тише стал и наш пляс.