– Я ж сирота, Кветушка, – глаза Губертека из веселых сделались печальными. – Найденыш, в лесу под кустом подобранный, на конюшне выпестованный. Кто ж меня добру-то научит? Я и лез как привык – нахрапом, теперь понял – да поздно. Давай по-доброму, а?.. Ну, видишь, не лезу больше. Дай-ка мне ручку.
Была – не была, я протянула ему руку. Губертек для начала поднес ее к губам, как это принято у господ (те, кто смотрел на нас, затопали и засвистали), а потом улыбнулся, перехватил меня под локоток и закружил в быстрой пляске, притопывая, подпрыгивая и выдавая коленца. Я пыталась не отставать.
Кругом плясали и хлопали, корчма кружилась, невеста улыбалась. В стороне кто-то из парней, видно, перебрав хмельного, зацепил ногой пустую лавку, и она со стуком рухнула на пол. Губертек стрельнул шальными глазами, – и мы, не сговариваясь, высоко прыгнули, перелетев преграду. Волынка в последний раз протяжно вздохнула и замолкла.
– На Купало через огонь прыгать станем, – не успев толком отдышаться, сказал цыган.
– Вот еще! – буркнула я.
Хоть и покаялся, а этот парень был тот еще наглец, не одернешь, – полезет дальше: мол, коли согласилась простить – авось и полюбить соглашусь. Значит, надо одергивать. Бабка Магда, Ленка, да и сам Губертек говорили мне: таковы уж все парни, других не бывает. Парням девицы лишь за одной надобностью, просто так ни один дружиться не станет, а ты уж не зевай. Гинек, пока с Ленкой женихался, точно так и охальничал, наверно. А то, что молодой граф был другим… Так он и не на конюшне вырос, было где хорошему поучиться.
***
Наутро Губертек дожидал меня у моей хаты, чтоб вместе идти до замка. Я рассудила, что раз уже начало светать, то чего б не пойти? Ночью не пошла бы: ночь – она на зло заманчива. Бабка Магда, завидев у порога этакого кавалера, молча смерила его взглядом и усмехнулась: кто ее знает, о чем она думала? Может, и о том, что жизнь свое берет, а любая чудная девка в разум приходит. Или о том, о чем думали, наверно, все: сыскал цыганенок девчонку как раз по себе – оба удалые, оба в замке служат, да и вообще два сапога пара, а что молоды совсем, – так и время есть, и Страшный суд тоже не завтра.
– А как бабка-то твоя на меня глянула, – авось и выдать тебя согласится? – сразу начал Губертек, потом осекся: – Уж прости, Цветочек, я ж любя шучу.
В дороге он все пытался меня веселить, рассказывая всякие байки:
– А вот эту знаешь? Ну будто про наших жениха с невестой! Забрали одного мужика зимой на войну, а жена пошла ихнюю роту до города провожать. Прошла с версту и заплакала. Муж и говорит ей: «Не плачь, женка, Бог даст – вернусь». А она ему: «Да разве я о тебе плачу? Ноженьки озябли, сил нет!»
Я улыбнулась: муж – и впрямь не жених, не о всяком жена плачет, а Губертек очень уж смешно показывал бабьи причитания.
– А вот еще, – не унимался конюх. – Тоже вроде как подходит. Шел мужик пьяный со свадьбы и встретил своих дружков. Он им слово, они ему слово, – так и до драки дошло. Вот и побили дурня вдвоем-то, а наутро повстречали его – и ну смеяться. А мужик им: «Молите Бога, что ночь была светлая; а то бы я вам устроил!». А они ему: «Что устроил?»
Губертек выжидающе замолчал.
– Ну? – наконец, спросила я. – Что устроил-то?
– «А я бы от вас спрятался!»
Я снова улыбнулась: вот уж чего-чего, а смешить наш цыган умел так же хорошо, как и плясать. Мы уже прошли почти всю дорогу вдоль поля, до стен замка было рукой подать.
– Вот гляди-ка, и улыбаться ты умеешь! – рассмеялся парень. – Улыбка-то любую девицу красит, а если и так красивая, – то и подавно… А на барина молодого, скажу тебе честно, ты зря засматриваешься. Как вернется, – так его и женят, господам одного жаль – что до войны не успели. Шутка ли, последний сын: кому они землю-то оставят? Невест в округе полно, тут уж любит, не любит, кто спрашивать станет? Уезжать-то он тоже не хотел, а вот уехал же, как старая госпожа в ноги бросилась. И тут так же будет, вот увидишь. Жизнь – она всех обламывает, выше головы не прыгнешь и плетью обуха не перешибешь.
– Не всех! – рявкнула я. – И это не твое дело!
Мало того, что цыган опять болтал своим языком о том, чего не понимал: он мигом чуял во мне слабину. Рассмеялась шутке? Значит лезем дальше! А еще… я понимала, что загорюнилась и оттого, что Губертек уронил в мою душу зерно сомнений.