Сивилла промолчала, опустив голову.
– Он ведь твой сын, верно? – маркиза поймала взгляд своей домоправительницы. – Более того, он – твоя вина. И причина того, что ты не с Марко. Именно поэтому ты стыдишься его, а не гордишься и не оправдываешь, так? Надо сказать, ты очень строгая мать!
– Я недолго была ему матерью, – прошептала женщина в черном. – Мальчик, который был мне по пояс, когда я его покинула, успел сделаться юношей шести футов ростом. Он очень похож на своего отца – такой же добрый и сострадающий. И на меня в молодости – столь же упрямый и пылкий. Или этим он тоже в отца… Я всегда считала своего мужа холодным и рассудочным человеком, но теперь понимаю: я ведь не знала его молодым.
– Что ж, – маркиза пожала плечами. – Марко вернется в течение месяца: насколько я могу судить по доходящим до меня вестям и болтовне в салоне, его переговоры были успешны.
Сивилла вдруг вскинула голову и пристально посмотрела в глаза хозяйки. В ее взгляде мешались боль и отчаяние.
– Я боюсь его возвращения, – коротко сказала она.
***
– Мне совершенно некогда выслушивать ваши сетования, господин граф! – пребывая в раздраженном состоянии, аббат Лоренц подзуживал сам себя, тогда как его спутник почтительно держал язык за зубами. – Мои интересы, которые, как вы поняли, заключаются не только в сопровождении вашей персоны в путешествии, не требуют моего дальнейшего пребывания в Венеции. Мне нет ни малейшего дела до того, что написал вам господин ректор: если вам надо, отправляйтесь в Падую и приступайте к учебе, а покровители у вас и так имеются. Точнее сказать, покровительницы!
Почтенный иезуит был не в духе: в последний месяц дела его, какими бы они ни были, похоже, продвигались плоховато. Как случалось уже не раз, в раздраженном состоянии господин аббат начинал выговаривать молодому графу, делая особый упор на его угрюмый нрав, ханжество, непригодность к светской жизни, неистребимую провинциальную нелюдимость и прочие признаки ущербности. «Можно вывезти юношу из богемской глухомани, но вот вывести глухомань из юноши не под силу даже прекрасной Венеции!», – ворчал он, думая, что Альберт его не слышит. Или даже не думая…
– Я сделал все, что мог, предоставив вам максимально возможную в данной ситуации свободу, не снимая, между прочим, с себя ответственности за вашу жизнь и безопасность, – продолжил иезуит. – Но ведь вы не цените этого, пренебрегая моими добрыми советами! Мне все равно, где вас тут принимают, и кого вы посещаете на вилле госпожи маркизы: в конце концов, публика в этом городе столь разнородна, что даже вы смогли обзавестись здесь… хммм, друзьями по своему вкусу… Чему я несказанно рад: в конце концов, это гораздо лучше, чем созерцать ежедневно мировую скорбь на вашем лице! Однако, за это время вы могли бы приобрести хоть малую толику приличных манер и светских привычек! Обзавестись слугами, оружием… Даже молодой любовницей, раз уж на то пошло! Я написал вашему отцу, что вы приняты здесь в нескольких аристократических семействах, и производите впечатление серьезного и благонравного молодого человека… Ну ооочень благонравного, буквально как непорочная девица, сосланная в монастырь подальше от соблазнов, но совращенная стариком-викарием!.. Да простит мне Господь эту невинную ложь: я не хотел доставлять беспокойство Его сиятельству, сообщая о ваших выходках…
В этот пасмурный февральский день настроение аббата было именно таким – пасмурным. На площади Сан-Стефано было многолюдно: приближалась Масленица и карнавал (на взгляд молодого графа, жизнь этого города и так была вечным балаганом, куда еще дальше-то?), а также обещанный бой быков («Которых вы тоже полезете спасать, не правда ли?!» – язвительно усмехался Лоренц). Юноша молчал, думая о двух испытаниях: одно ожидало его в Падуанском университете на курсе прославленного профессора Морганьи**, другое – где-то здесь, в этом городе-калейдоскопе. «Когда вернется магистр», – сказала госпожа Сивилла. Это было, определенно, то, к чему предназначила его судьба: дело спасения человека – и дело спасения человечества, и если с первым испытанием Альберт рассчитывал справиться довольно легко, то от второго не знал, чего и ожидать.